— Твоё ожерелье. На тебе его нет.

Кажется, я ещё ни разу не видел её без этого ожерелья с тех пор, как Барри его подарил. Никогда.

Она шмыгает носом.

— Я оставила его на прикроватной тумбочке.

— Почему?

— Потому что я идиотка, вот почему.

Тон у неё резкий, но голос при этом дрожит. Поэтому я делаю то, чего, блядь, никогда не делал: понимаю намёк и закрываю тему. Сам не знаю почему, но если уж и устраивать с ней разборки, то для этого найдётся целый список поводов получше.

«Как ты мог?»

Грудь болезненно сдавливает, и в наступившей на несколько секунд тишине ко мне возвращается отчаянное желание на что-то отвлечься.

— Так это из-за моего члена ты решила меня прикрыть?

Она резко поворачивает голову ко мне, и на её лице застывает выражение полного изумления.

— И с какой стати тебе вообще пришла в голову подобная чушь?

Мои губы расплываются в ухмылке, и тяжесть в груди отступает, стоит мне поддаться чистому наслаждению от возможности побесить Ревери.

— Потому что Барри упрятал бы меня за решётку, расскажи ты ему правду. А это значит, что я сел бы в тюрьму, и ты лишилась бы моего члена, который тебе так понравилось сосать.

И, боже мой, она просто, блядь, невероятно сосёт. Ничего подобного у меня в жизни не было, и я готов стать, блядь, по-настоящему жалким, лишь бы снова это повторить.

Меня это даже злит, стоит только вдуматься, откуда у неё такой навык, потому что она явно, блядь, где-то этому научилась, и я, скорее всего, убью того, кто её этому обучил.

Ревери задыхается от возмущения, и даже в тёмной машине, где её лицо освещают лишь мелькающие уличные фонари, отчётливо видно, как краснеют её щёки и полыхает огонь в глазах. Если бы это было возможно, то у неё из ушей повалил бы дым.

Я прикусываю нижнюю губу, едва сдерживая подступающий смех.

— Ты издеваешься?.. Ну какой же ты… Да я бы ни за что... Ух! Я тебя реально, блядь, ненавижу!

Мне было бы проще устоять перед её киской, чем сдержать смех. Он вырывается из моего горла, и когда её глаза расширяются, а сама она смотрит на меня так, будто я только что признался ей в любви, то начинаю ещё громче смеяться.

Глаза Ревери сужаются, в них нет ни капли веселья, но от этого мне становится только смешнее.

— К твоему сведению, мне просто не хочется разгребать последствия обвинения олимпийского чемпиона из УХК в похищении. А вовсе не из-за… из-за этого. — Она небрежно машет рукой в сторону моей ширинки и демонстративно отворачивается, скрестив руки на груди. Едва не уткнувшись снова лицом в стекло, она всё же успевает буркнуть под нос очередное оскорбление: — Мудак.

Я сдерживаю очередной приступ смеха. Кошусь на её обиженное, злое лицо, и в груди рождается странное ощущение, которое скребёт изнутри, а затем проваливается куда-то в вниз. Похоже на счастье, только гораздо острее и трепетнее. Раньше я такого не чувствовал, но разбираться в этом дерьме не собираюсь. Ночка выдалась, блядь, просто бесконечной, и мы оба немного не в себе.

Телефон Ревери издаёт звуковой сигнал, она сразу бросает взгляд на экран и словно застывает. Обстановка вокруг резко меняется, становясь леденящей.

От моего веселья не остаётся и следа, когда я спрашиваю:

— Что там?

Она с трудом сглатывает, не решаясь оторвать взгляд от телефона и посмотреть мне в глаза. Но когда наконец-то поднимает голову, то выглядит как олень в свете фар: потрясённая, растерянная, словно отчаянно пытается переварить увиденное.

— Я позвонила Барри после того, как нашла записку в своей комнате. Он только что поговорил с инспектором Лайонела по условно-досрочному, — хрипит она сорванным голосом. Затем облизывает губы, прежде чем произнести: — Я… я так понимаю, Лайонел сейчас дома.

Она хмурится, словно сама не может поверить в то, что только что сказала.

Я удивлённо вскидываю брови. Честно говоря, я не совсем понимаю, что должен чувствовать по этому поводу.

Облегчение? Ярость? Я даже не знаю, что и думать.

— Лайонел никогда не просил разрешения на поездку в Колорадо, а значит, приехав сюда, он нарушил бы правила досрочного освобождения. Его инспектор лично отправился к нему домой с проверкой, и… похоже, что он действительно там.

Я медленно киваю, пытаясь переварить услышанное. Её глаза снова буравят мой профиль с почти осязаемым подозрением.

— И пока ты не начала меня обвинять — нет, никакой записки я тебе не оставлял, — сухо говорю ей. — Мне вот что интересно: с чего ты вообще подумала на Лайонела?

— В записке он назвал меня Ангелом. Так он обращался ко мне в детстве, и я никогда никому об этом не рассказывала. Даже прессе.

— Не могу сказать, что я тоже об этом знал. И в своём интервью с Коннором он ни разу не называл тебя Ангелом, — подтверждаю я.

Уж это-то я знаю наверняка. Я пересматривал это грёбаное интервью столько раз, что целиком выучил его наизусть.