Я рассеянно киваю. Я думаю о казни. О том, как иду по длинному пустому коридору. Сижу в тускло освещённой комнате за стеклом. Встречаюсь взглядом с отцом. Смотрю, как он лежит на столе, бьётся в конвульсиях и хрипит, пока не испускает последний вздох.

– Алло?

Парень щёлкает пальцами.

Я моргаю, выходя из этого хоррора в моей голове.

– Прости?

Он смотрит поверх моего плеча в сторону двери.

– Я сказал, где твоя тётя? Это она должна тебя отметить. Ты не можешь сделать это сама.

– О, я... – Я тупо смотрю в пространство. Кажется, я не могу думать ни о чём, кроме того, что меня пригласили посмотреть, как умирает мой отец. – Она уехала.

Он отмахивается.

– Ладно, я разберусь. – Он что–то пишет в журнале. – Я Тай, кстати. Ты в моём классе французского.

– Ага. Привет. Я Райан. Я...

– Новенькая. Поверь, мы все знаем. – Он смотрит на часы. – Ты должна успеть на конец классного часа. Или просто болтайся где–нибудь до следующего урока. Увидимся на французском.

– Увидимся.

Я выхожу из офиса и пытаюсь вспомнить, где находится корпус искусств. После недели занятий я должна бы знать, но я иду в обход, потому что всё, о чём я могу думать, – это мой отец, бьющийся на столе, как рыба на пирсе.

Желчь жжёт горло, и я внезапно сворачиваю к ближайшему туалету, не в силах сдержать тошноту. Я едва успеваю добежать до унитаза.

Когда я избавляюсь от каждого кусочка завтрака, то полощу рот и достаю из сумки мятную конфету. Затем я изучаю своё отражение в зеркале, надеясь, что не выгляжу как девушка, которую только что пригласили посмотреть, как её отец умирает от смертельной инъекции.

Я успеваю на урок фотографии за несколько минут до звонка и сажусь за стол. Желудок всё ещё скручивает, но по крайней мере в нём ничего не осталось, и меня больше не вырвет. Мистер Хикс раздаёт листы с заданием для нашего следующего проекта, но бумага передо мной расплывается, слова полностью теряются.

– Райан? – Голос Мар пробивается сквозь мой туман.

Я моргаю, понимая, что она разговаривала со мной. Она сидит рядом, набрасывая идеи для проекта, и смотрит на меня с ожиданием.

– Что?

– Что думаешь о моей идее? Я подумывала сделать серию об отражениях – типа зеркала, вода, окна, что–то в этом роде.

– О. Да, – бормочу я, не совсем понимая, что она говорит.

Я всё ещё в том внедорожнике с тётей, получив это жуткое приглашение. Сердце колотится, и как бы я ни старалась, я не могу сосредоточиться ни на чём другом.

Мар явно ждёт более развёрнутого ответа. Когда я не даю его, она хмурится.

– Ладно. А что насчёт твоего проекта? Ты решила, что будешь делать? Ты могла бы использовать то фото с птицей, да? То, что показывала мне на прошлой неделе?

Я знаю, что должна сказать что–то – что угодно, – но мои мысли слишком спутаны, внутренности всё ещё скручивает.

– Эй, ты вообще слушаешь? – Голос Мар становится резче, и когда я наконец смотрю на неё, в её взгляде читается обида.

– Извини. У меня много мыслей в голове, – говорю я.

Она снова ждёт, что я продолжу, но я не знаю, что сказать. Я не могу рассказать ей о казни, об убийце, который меня породил, о мерзком чувстве в желудке.

Она вздыхает, отворачиваясь от меня. Я знаю, что расстроила её, но не могу заставить себя объясниться. Не могу даже придумать правдоподобную ложь.

И вот, когда я уже думаю, что этот адский день не может стать еще хуже, начинается урок французского. У нас нет закреплённых мест, так что мой новый приятель из офиса, Тай, меняется местами с девушкой рядом со мной, и всё идёт хорошо до тех пор, пока нас не просят проспрягать список глаголов, а двое учеников в ряду перед нами не начинают шептаться о казни Габриэля Торна.

Тай даже не пытается скрыть, что подслушивает, и смотрит на меня с сияющим лицом.

– А, Торн–укол. Ты празднуешь?

– Что?

Торн–укол? Боже, это не может означать то, что я думаю. Мой желудок просто не знает передышки. Кажется, он не переставал скручиваться с самого утра.

– Ну, серийный убийца? Старлингский Потрошитель? – Тай ухмыляется. – Скоро получит иглу. В эти выходные куча вечеринок в честь этого. Мы называем их Торн–уколами.

Ужас закручивается в моём животе. Я не знаю почему. Мой отец, безусловно, заслуживает смерти за то, что сделал. Но... праздновать его смерть? Разве его казнь – повод для праздника? Это так извращённо и неправильно. Как бы ужасен он ни был, он всё ещё тот человек, который заботился обо мне первые семь лет моей жизни, лучше, чем мог бы любой отец. Я никогда не смогла бы праздновать его смерть.

Я бы никогда не сделал тебе больно, Габби. Никогда.

Я чувствую, как кровь отливает от лица, и надеюсь, что Тай этого не замечает.

– Э–э. Это звучит...

– Варварски? Гротескно? – подсказывает он. – Да, это именно так. Но люди в этом городе – кровожадные ублюдки.

– Ты в том числе?