– Что это? – спрашиваю я.

– Да я тут кое-что подшивала. Ничего страшного, – она улыбается и пытается забрать робу у меня из рук, но я прижимаю её к рёбрам.

– Если ничего страшного, почему эта роба так тебе понадобилась?

Она снова тянется к робе. Я сжимаю её ещё крепче и чувствую, как кусочек аквалиния касается моей ноги и падает на землю.

Лилиана пытается поднять его, затем смотрит на меня умоляющими глазами:

– Пожалуйста, Рания. Отдай её обратно.

С ужина возвращается всё больше и больше женщин. Я знаю, что дети тоже скоро придут. И тогда ни у кого из нас не будет возможности поговорить или что-либо объяснить без того, чтобы нас не услышало несколько десятков ушей.

– Говорю же: тебе не о чем беспокоиться, – говорит Лилиана. Её голос мягкий, но настойчивый.

– Я и не беспокоюсь, – говорю я ей. – Но мне нужно знать, чем ты занимаешься.

– Просто не теряй надежды. Продолжать заботиться об Изабель. И продолжай... да. Просто делай, что я тебе говорю, и всё будет хорошо.

– О чём ты говоришь?

Сейчас она говорит что-то непонятное, а в клетке становится всё более людно.

Вбегает Иза и обнимает меня за ноги.

– Ты пойдёшь с нами на школу сегодня вечером? – спрашивает она. Затем, не дожидаясь ответа, она кричит другим детям: – Идите, идите. Сейчас начнём школу!

– Пожалуйста, – снова обращается ко мне Лилиана. – Верни мне робу, и всё будет хорошо.

Дети собираются в середине клетки и начинают счищать небольшие участки грязи, чтобы можно было что-то написать. Полицейские кружат снаружи, объявляя последний поход в туалет перед тем, как клетки запрут и начнётся ночная смена. И Лилиана ждёт, протягивая ко мне руки, чтобы я вернула эту робу, набитую кусочками аквалиния.

– Всё будет хорошо, – повторяет она.

Я ей совсем не верю. Но я возвращаю ей робу и иду к детям. А что ещё я могу сделать?

Вали

Хочется прорваться через эти каньоны и раздолбать лагерные ворота. Я фантазирую о том, как врываюсь в лагерь с оружием и бомбами. Я отчётливо представляю, как сжимаю руку маме, и мы бежим сквозь стены огня. Не знаю наверняка, в том ли лагере мама – я видела какой-то проблеск. Это было просто мимолётное видение, тёмная фигура, увиденная с крыши поезда. Я сходила с ума от жажды и страстного желания. Но мне нужно освободить их всех, потому что там чья-то мать – возможно, моя.

Чувствую, что задыхаюсь, лёжа на кровати в казарме. Стены каньона словно тисками сжимают тело. Нужно выбираться отсюда. Мысли путаются: мама, аквалиний, бомбы, оружие, свобода, офицер Белтон, чип в запястье, сканирование глаз, загрузка файлов, побег и снова мама… Я мало сплю, хотя Дре постоянно говорит мне, что нужно выспаться, чтобы быть в форме.

– Ты не машина, Гонсалес, – предупреждает он меня.

– Ты говорил мне это уже... наверное, тысячу раз, – парирую я.

– Ну, когда ты уснёшь, солдат, я перестану тебе напоминать.

Он хороший лидер – добрый, уверенный в себе, решительный и дисциплинированный. Я чувствую себя в безопасности, когда он у руля. Думаю, он примет правильные решения, с какими бы трудностями мы ни столкнулись, когда окажемся в центре какого-нибудь дерьма.

Мы с Веро тоже по-настоящему сблизились. Я постепенно начала открываться ей. Она добрая и щедрая. Мы становимся хорошими подругами. Не думала, что мне так не хватало девушки, с которой можно было бы поговорить и потусоваться. С тех пор, как мир раскололся, остались только я, Эрни и Малакас. Не поймите меня неправильно, я люблю их обоих, но Эрни – мой младший брат, а отношения с Малакасом сейчас слишком непростые. Мы не можем связываться друг с другом по "голо", а писать электронные письма практически невозможно из-за постоянной слежки со стороны Других 49 Штатов. Нельзя спалить наше местоположение, поэтому приходится принимать дополнительные меры предосторожности при общении, а это значит, что мы почти не разговариваем со своими близкими. Те несколько раз, когда мне удавалось поговорить с ним по спутниковому телефону, я чувствовала, что между нами стоит какое-то напряжение. Наши слова и молчание полны шипов и чувств, которыми мы не можем поделиться друг с другом. Я не могу рассказать ему об операции "Буря", поэтому всякий раз, когда он спрашивает меня о работе, приходится лгать. Ненавижу лгать, но если он узнает, что я что-то от него скрываю, будет ещё хуже. До того, как я стала Кондором, я всем делилась с Малакасом. Он спасал мою жизнь миллион раз, а я столько же раз спасала его. Когда спасаешь чью-то жизнь, личные границы как бы перестают существовать. Или, по крайней мере, так было между нами, пока СОЛИС не потребовал от меня чего-то другого.