Рания переворачивается на другой бок, не говоря ни слова. Несколько секунд спустя рабочих ночной смены вызывают в шахту. Дети расходятся по своим койкам. Иза смотрит на меня в ожидании оценки того, как она справилась. Я показываю ей два больших пальца и иду к своей койке. Она забирается в мою постель и устраивается в моих объятиях. Я целую её на ночь. Свет гаснет. Темнота окутывает нас. Наш единственный спутник – ярко-голубые огоньки на наших запястьях.

Дочка, эта ночь ужасно тяжёлая. Я больше не знаю, что думать. Я что, дура, что верю в наш план? Я что, идиотка, раз верю в доброту людей? Ночь длинная и тёмная.

* * *

Жатва этим утром превосходит моё воображение. Облака набухают и клубятся; они как бы линяют, приобретая горохово-зелёный цвет, и громко потрескивают. Мы ждём, когда упадут капли, а выбранные жертвы закричат от боли и умрут. Но вместо этого появляется вода.

Нет ни рыданий, ни слёз, ни призывов к мести, и от этого почему-то становится ещё страшнее.

Наконец-то у них получилось.

Они вызвали дождь.

Офицеры СД торжествующе улюлюкают; из всех динамиков на полную громкость звучит национальный гимн. Мы, заключённые, просто стоим в шоке. Ради этого момента всех и убивали. Мертвецы мелькают у меня перед глазами. Их последние мгновения на этой Земле пролетают в сознании. Меня тошнит. В то же время надо задаться вопросом: означает ли это, что нас больше не будут убивать? Выживем ли мы? Стыдно признаться, но облегчение разливается по телу.

Я смотрю, как какой-то офицер СД исполняет национальный гимн. Его лицо скрыто за маской, тело завёрнуто в костюм биологической защиты. Он поёт так громко, что его слюна брызжет на прозрачную маску. Моё облегчение сменяется ужасом.

Теперь, когда Другие 49 Штатов могут вызывать дождь по своему желанию, что ещё они смогут контролировать? Уступят ли другие страны ненавистным желаниям Других 49 Штатов? Благодаря власти над облаками, дождём и аквалинием их господство станет безграничным. Так что бойня далека от завершения. Она будет только усиливаться. Кажется, ей вообще не будет конца.

Я смотрю на Ранию. По её лицу текут слёзы. Она понимает то же, что и я. Она произносит одними губами одно-единственное слово: СОЛИС.

Независимо от её или моих сомнений, это единственный план, который у нас сейчас есть.

Весь день я хожу оцепеневшая. На кухне я режу, помешиваю и готовлю на автопилоте. Когда подают ужин, я возвращаюсь в нашу клетку. Больше всего на свете мне хочется, чтобы Рания сидела на моём лежаке, готовая планировать следующие шаги. Когда я вхожу, она именно там, где я и надеялась её найти. Мы падаем в объятия друг друга. Я – всё, что у неё осталось в этом мире. Она – всё, что у меня осталось в этом лагере. И вместе мы освободим заключённых.

– По словам СОЛИС, аквалиний – взрывчатое вещество. Если мы зашьём достаточно аквалиния в робу и подожжём, то шахту разнесёт взрывом, – объясняю я ей.

– Хорошо...

– СОЛИС также сказал, что для взрыва шахты нужно, чтобы внутри неё скопился метан.

– Метан? Газ метан? – переспрашивает Рания.

– Да, если накопится достаточное количество, то он легко взорвётся.

– И как это сделать?

– Они не сказали. Надо придумать самим.

Рания приуныла.

– Знаю, что это кажется невозможным и безумным. Но у нас нет другого выбора. Таков план. Надо торопиться, потому что у нас не так много времени.

– Хорошо. Мы всё сделаем, – говорит она.

Я так люблю её, что хочу защитить от ужасов этого места, и единственный способ сделать это – выбраться отсюда.

– Расскажи мне всё о шахте. Опиши мне каждую деталь, – прошу я.

И она рассказывает. С каждым словом Рания возвращается в себя. Она начинает верить в эту безумную и прекрасную мечту об освобождении. Я вижу, как внутри неё растёт искра надежды, и это прекрасное зрелище.

Рания рассказывает мне о длинных туннелях, которые извиваются в темноте. Светящийся зелёный аквалиний, которым посыпаны стены, придаёт внешнему облику красоту, но на самом деле является смертельным ядом. Она рассказывает мне об укромных уголках, которые достаточно велики, чтобы она могла там спрятаться. Она рассказывает о бункерах для аквалиния, которые расположены в разных частях шахты. Они размером с мусорные контейнеры, и к концу смены до краёв наполняются кусочками сверкающего минерала. Она объясняет, что на шахте не так уж много офицеров СД: горстка у входа и несколько человек ходят вокруг, присматривая за заключёнными, пока те работают. Никому не хочется находиться там и вдыхать токсичные пары, даже в костюмах биологической защиты; воздух ядовит, и ничто не может по-настоящему тебя защитить. Она говорит, что при пересменке в шахте никого нет. Она рассказывает о своих инструментах: маленькая кирка, молоток и налобный фонарь. Я спрашиваю её, как они едят. Она говорит, что не едят. Куда они ходят в туалет? В самые тёмные углы. Ничто из того, что она мне рассказывает, не приближает нас к разгадке того, как заставить метан скапливаться. Мы говорим до тех пор, пока в голове не начинает путаться, а глаза не проигрывают битву со сном. Следующим вечером мы встречаемся снова – и по-прежнему ничего. Снова следующий вечер – и по-прежнему никаких ответов.