С наступлением темноты я возвращаюсь в нашу клетку и падаю в обморок. В комнате тихо и по большей части пусто. Люди едят, или спят, или медленно умирают в своих углах. Я полна страха и веры. Я закатываю рукав и вытаскиваю зажигалку. Между двухъярусными кроватями и грязью есть небольшое пространство. Я открываю отверстие, где лежат маленькое лезвие и бечёвка, и вытаскиваю их из-под кровати. Проведя столько времени в этой тюрьме, я научилась никогда и ничего не выбрасывать. Наши жизни так хрупки, и у нас так мало чего есть, что любой предмет может стать спасательным кругом. Я смотрю на маленькое лезвие в руке и задаюсь вопросом: как оно может помочь нам выбраться отсюда? Оно маленькое, почти незначительное, но вместе с зажигалкой это инструмент, который надо использовать для нашего освобождения. Внезапно я понимаю, как его использовать.

Я продеваю нитку в отверстие лезвия, чтобы она служила иглой. Затем я переворачиваю нижнюю часть своей джутовой робы и начинаю подшивать подол. Это непросто. Лезвие не такое гибкое, как игла, но сойдёт. Как я и надеялась, подшитая джутовая роба выглядит точно так же, как и неподшитая. Я откидываюсь на спинку кровати, смеясь над всем этим безумием. Подол этой робы из мешковины станет ключом к нашему освобождению. Дочка, вот как мы вытащим аквалиний из шахты и спрячем его! Теперь нужно раздобыть ещё одну робу из мешковины. Это будет сложно, но не невозможно.

Потому что весь этот план сумасшедший, но не невозможный. Он ужасающий, но, возможно, достижимый. У меня нет ответов, но я готова рискнуть всем ради мечты, которая приведёт меня обратно к тебе, дочка.

И теперь мне надо пойти на самый большой риск из всех и рассказать кому-то ещё об этом плане. Кое-что я просто не могу делать – например, собирать аквалиний в шахте.

Я пользуюсь относительной тишиной в нашей клетке и обдумываю, кто именно мог бы мне помочь. Две женщины, которые стояли рядом со мной, когда я пыталась защитить Кенну, явно храбры и в них есть какая-то бунтарская жилка. Можно попросить их. И, может быть, Джесс, белая гринго[2], тоже захочет помочь. На днях она накормила Изу завтраком. Я удивилась её доброте. Возможно, она тоже готова рискнуть. Теперь ей нечего терять. Хотелось бы предложить Рании присоединиться, но я знаю, что она сейчас слишком погружена в своё горе, поэтому придётся начать с этих троих. Я подошью подолы их джутовым робам и попрошу их стащить кусочки аквалиния.

Вали, мне будет страшно предлагать этим женщинам присоединиться к плану побега. Это серьёзная просьба. Если их поймают, то жестоко накажут. Даже если они не заразятся, минерал является вредным, от него кожа становится сырой и покрывается волдырями. Придётся просить их дольше подвергать себя воздействию этого минерала и держать его у своей кожи, вдыхать пыль, соприкасаться с аквалинием, а не держаться подальше от него. Я никогда не работала в шахте. Я не знаю, каково там на самом деле. Поэтому не могу винить их, если они засомневаются во мне или откажутся. Но я всё равно попрошу.

Я верю в других. Скоро мы наполним робу аквалинием, и это будет нашим сияющим знаком сопротивления.

Рания

Понятия не имею, как я ещё жива. Когда Кенны нет, как я могу чувствовать голод и жажду, пока её тело гниёт в яме. Планета, которая вращается вокруг какой-то оси и мчится куда-то в космосе, не имеет для меня никакого смысла. Я перебираю эти образы из прошлого и удивляюсь: почему я ещё здесь? Как моё сердце продолжает качать кровь? Как лёгкие продолжают вдыхать и выдыхать, когда я тону в бездонном горе? Эта боль настолько глубокая и сильная, что душит меня. Это настоящее наказание – более суровое, чем всё, что могут придумать или применить в СД – сохраняет мне жизнь, поэтому мне надо всё это прочувствовать.

У меня даже нет сил общаться с детьми. Я им всё равно не нужна. Иза и Эстебан уже знают, что делают. Они помогают Миши читать буквы и цифры. Тем временем я подсчитываю количество дней, часов и минут, прожитых без Кенны.

Пока прошло 7 дней, 14 часов и где-то около 30 минут. У нас, конечно, конфисковали все часы. Я просто не могу не слышать воя сирен и не пытаться определить время, дать количественную оценку своему горю, которое кажется бесконечным.

Звучит сирена для бригады ночной смены; несколько женщин уходят в шахту, включая белую девушку. Забавно думать, что ей придётся спускаться в эту похожую на пещеру яму и копать аквалиний. Слышала, ей не дают кирку или молоток, чтобы ей было ещё тяжелее копать. У неё руки содраны до костей и трясутся каждый раз, когда я её вижу.

Вот и сейчас она сжимает руку Лилианы и кивает, а потом поправляет налобный фонарь и подходит к офицеру, дежурящему у двери нашей клетки.

Лилиана теперь с ней дружит? Что это был за кивок и пожатие руки?

Однако не успеваю я спросить, как Лилиана созывает всех в круг для молитвы.

– Ну же, Рания, пойдём, – говорит она.

Она делает это каждый вечер, хотя я ясно дала понять, что предпочитаю завернуться в заплесневелое одеяло, полное воспоминаний, и крепко зажмуриться, пока кто-нибудь снова не заставит меня встать.

Я слушаю, как она собирает всех и просит о каком-то божественном вмешательстве:

– Ангел Божий, мой любимый хранитель, сегодня я предстаю перед тобой, чтобы выразить свою благодарность, и прошу всегда быть рядом, направлять, озарять и управлять моей жизнью.