– Чего уставилась?! – я выхватываю у неё фенечку и швыряю ей в лицо. – Хочешь, чтобы я сказала "спасибо"? Поаплодировать тебе? Это ты во всём виновата! Ты убила её! Ты убила единственную, кто у меня осталась!

Я бросаюсь к её пепельному лицу, пытаясь впиться сломанными ногтями ей в кожу. Она понятия не имеет, на что я способна! Я оторву её плоть от костей и выну её бьющееся сердце, если это потребуется!

Однако Лилиана меня опережает. Она обхватывает меня своими крепкими руками за талию и оттаскивает, пока я мечусь в воздухе. Затем она отводит меня в свой уголок и пытается успокоить. Она крепко обнимает меня и шепчет мне в волосы:

– Я знаю, что это тяжело. Я знаю.

Да откуда она может знать?

Ничего она не знает!

Она не знает, как ломается каждая косточка в моём теле, как стираются все воспоминания или мечты, и мне некого винить, кроме себя.

Кенна! Я не знала, что тебя заберут на жатву! Я была глупа и напугана, и я бы пролезла через тысячу труб, лишь бы тебя вернуть!

Вспоминаю том, как забрали отца и как мама велела мне бежать. Вспоминаю те дни, когда скрывалась по глухим переулкам, чтобы убраться подальше от СД, посасывая камешки или зубную щётку, чтобы хоть как-то поесть. Но ничто из этого не является таким острым и всеобъемлющим, как эта агония.

– Это всё из-за меня, – говорю я Лилиане. Я больше не могу терпеть эту вину и горе. – Она хотела вытащить нас отсюда, а я сказала, что не готова. Не готова!

– Тс-с-с, – говорит Лилиана, прижимая меня к груди. – Ты не виновата.

– Нет, виновата! Её забрали из-за меня!

Я не могу перестать прокручивать в голове прошлый день. Голова Кенны у меня на плече, держу её длинные пальцы в своих руках. Она мечтает о манго, а от её поцелуев всё внутри начинает трепетать.

– Не вини себя, – говорит Лилиана. – Ты не виновата.

Не знаю, что происходит потом, и не хочу знать. Я продолжаю рыдать в объятиях Лилианы часами, просто позволяя себе раствориться. Слышу, как Иза и Эстебан поют свою песню про алфавит, потому что мы обычно поём её перед сном. И, как обычно, Эстебан поёт "элементы пэ" вместо "эль, эм, эн, о, пэ", отчего Кенна всегда смеялась.

Но я не смеюсь.

И не пою вместе с ними.

Потому что у меня больше нечего отнять.

Джесс

Не знаю, почему мне вообще пришло в голову, что если я передам Рании окровавленную фенечку, то она станет лучше ко мне относиться. Однако я не ожидала, что она так разозлится. Наверное, я не до конца продумала этот вопрос.

– Могу я просто... попросить прощения? Я совершенно не хотела усугублять ситуацию. Я просто хотела...

Никто меня не слушает. Женщины слишком заняты, столпившись вокруг Рании и защищая её. Хочется рассказать им, что я родилась в этой долбанной стране и считала, что защищаю какие-то идеалы. Что мне скармливали эту красно-бело-синюю чушь, а я думала, что по-другому никак.

Но даже это слишком похоже на отговорку. Нет, это я сама всё натворила своими же руками: сама записалась в СД, сама нажала на курок в пустыне, сама выучила гимн наизусть и искренне верила, что принадлежу некой высшей расе – я всё это сделала сама.

Кольцо вокруг Рании становится только плотнее. Все говорят тихо и скорбно, как грохочущий прилив. Слышны шёпот и плач.

– Прости, – говорю я снова, на этот раз немного громче – достаточно громко, чтобы пара глаз повернулась и посмотрела на меня из круга.

Это одна из девочек, которых Рания обучала по вечерам. Она отходит от других женщин и подходит ко мне, дёргая за одну из своих вьющихся косичек. Её губы сердито сжаты.

– Чего ты хочешь? – вопрошает девочка.

Она недотягивает мне до пупка, но я немного напугана. И она задаёт справедливый вопрос, даже если у меня нет на него ответа. Действительно, чего я хочу? Хочу, чтобы всё это поскорее закончилось. Хочу вернуться в прошлое и сказать Уолтеру Виннекату в пустыне, чтобы он бежал, пока я не начала стрелять. Нет, я вообще не хочу, чтобы у меня был тот пистолет. Хочу сказать маме, что они не виноваты, что она сидит без работы! Кто вообще додумался, что какой-то парень, который привёз свою семью в эту страну под полом фургона, чтобы драить туалеты в местной закусочной, представляет угрозу для Америки? Считаете, что если обливать кого-то кислотным дождём, то мы станем лучше жить?

– Эй! – напоминает о себе девочка с косичками.

Видимо, ей надоело, что я просто смотрю на неё. Но я не знаю, что сказать.

– Проехали, – бормочу я. – Сейчас не время.

– Верно, – стонет девочка. – Но когда же опять придёт "то" время?

Её глаза наполняются слезами. Она начинает шмыгать носом и кусает свои потрескавшиеся, шелушащиеся губы. Отлично. Теперь из-за меня плачет единственная, кто готова со мной поговорить.

– Знаю, тебе, наверное, тоже тяжело, – говорю я. – Та девушка, которая умерла...

– Сеньорита Кенна, – перебивает девочка. – Её убили в ходе эксперимента. То же самое сделали и с мамой.

Её сила духа поражает меня.

– Мне так жаль, – снова шепчу я, но что вообще означают эти слова в данный момент?