— Послушай, здесь ты не найдешь никаких мятежников. По правде говоря, все, чего мы хотим — чтобы нас оставили в покое. Но я человек честный, и хотя я смирился с тем, что живу в мире по законам Судеб, это не значит, что я должен с ними соглашаться. И уж тем паче не значит, что я позволю вешать себе лапшу на уши. Уж лучше ослепнуть.

Мои легкие словно каменеют, и между ребрами разливается тягостное чувство. Мне совсем не хочется сдавать старика за его слова. Особенно после того, как он проявил ко мне такое участие.

— Ты же знаешь, Гарольд, почему Судьбы контролируют магию. Что случилось, когда они этого не делали? — говорю я, надеясь вразумить его.

— Я знаю, что они говорят, будто случилось…

Я обрываю его на полуслове, пока он не наговорил чего-то еще более опасного.

— Войны. Смерть. Вот что случилось. Люди жаждут власти, и когда у них ее слишком много, они начинают злоупотреблять ею.

— Значит, Судьбы просто умирают с голоду.

Его слова бьют меня прямо в грудь, и я качаю головой, вспоминая прочитанные истории о временах до прихода Судеб. О временах жадности, когда магия никем не контролировалась, и чтобы получить ее, ее приходилось отнимать.

— Судьбы не зря решают, сколько силы давать каждому из нас.

Он выдерживает мой взгляд, но явно остается при своем мнении.

Я вздыхая, проглатывая раздражение.

Он постукивает пальцем по обложке книги.

— Мы с тобой хотим одного и того же, Бреннен. Вот и все. Мой долг — защищать жителей этой деревни. Я хочу, чтобы Прачка была мертва. Я не позволю ей забрать еще хоть одну душу.

Он раскрывает книгу где-то посередине.

— Где-то здесь упоминается Прачка. Мои предки писали о ней поколения назад.

Он листает страницы, пока не останавливается на листе, покрытом бурыми разводами от воды. На нем теснится убористый, наклонный почерк — буквы сжаты так, будто автор пытался сэкономить бумагу:

Мы попытались утопить ее сегодня. Держали под водой почти час, чтобы наверняка убедиться: она сгинула раз и навсегда. Когда она всплыла, ее кожа и губы посинели, а белки глаз были сплошь залиты кровью. Мы думали, покончили с ней. И тогда это создание восстало из мертвых прямо у нас на глазах. Вода хлынула из ее легких, из носа сочилась кровь. Это противоестественно. Но еще больше это доказывает ее истинную, злобную сущность.

Желудок скручивает от тошноты, но я забираю книгу из рук Гарольда и заставляю себя читать дальше.

Сожгли Прачку. Огонь заставил ее кожу покрыться волдырями, но дальше этого дело не пошло. Жар стоял такой, что мы не могли подойти к ней ближе чем на два драконьих шага. Пламя погасло спустя полдня, но в пепле осталась сидеть Прачка. И снова она не умерла.

Я едва не роняю журнал, поэтому вцепляюсь в него мертвой хваткой так, что костяшки белеют.

Зарезали. Больше сотни раз.

Пытались мечами —

Кинжалами —

Кортиками —

Топорами —

Список тянется и тянется. Мои руки дрожат от ярости, а во рту ощущается жгучий вкус желчи, грозящий вывернуть желудок наизнанку. Перед глазами встает Марсайли. Вся та кровь, что вылилась из единственной раны на ее шее. Быть пронзенной столько раз — это должно было стать чистейшей агонией.

Перерезали горло до самой кости —

Отравили белладонной —

Забросали камнями —

Я захлопываю книгу и тру лоб, не в силах прочесть ни строчки больше.

— Бреннен? — голос Гарольда доносится будто издали, заглушаемый стуком крови в ушах.

Я закрываю глаза, пытаясь не представлять всю жестокость того, через что прошла Прачка. Когда я пригрозил ей кинжалом, она даже не дрогнула. Не сжалась от страха.

Теперь я понимаю почему. Это ничто по сравнению с тем, что с ней делали раньше.

— Это… — мой голос звучит как рычание, и я откашливаюсь. — Это варварство. Беспощадность.

— Девчонка — убийца! — с изумлением восклицает Гарольд.

— Да. И что, вы пытали ее десятилетиями? Целый век? Она заслуживает смерти за свои преступления. Но чистой смерти. А не… не этого. — Я с отвращением встряхиваю книгу. — Это не правосудие. Это кровавый садизм. Это…

Я не могу закончить мысль, потому что как еще это назвать, если не чистым злом?

Я снова открываю книгу, находя последнюю запись:

Консультировался с текстами, одолженными мне книжниками. Обладатели дара бессмертия не могут умереть от обычных причин, но сами руны уязвимы. Уничтожь руну — уничтожишь силу. Мы вырезали дан с ее кожи, но он проступал даже в слоях под плотью, вплоть до кости. Похоже, тексты ошибались.

В глазах темнеет от одной лишь мысли о невообразимой боли, которую должны были причинять подобные зверства. Они не просто пытались ее убить. Они вырезали саму плоть с ее тела. Через мышцы и кости. Умоляла ли она тогда о смерти?

Гарольд продолжает говорить, но я едва ли разбираю слова. В голове круговорот мыслей — они кружат, как глубокий синий дракон над долиной, парящий в затянутом дымкой небе.