— Если хочешь ей помочь, оставь это дело, — мягко говорю я, выравнивая голос. — Я не скажу тебе, где она, что бы ты ни делал.

Я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь. Он протягивает руку, словно собираясь остановить меня, но замирает, косясь на дан у меня на щиколотке. Он взмахивает кинжалом.

— Скажи мне, — повторяет он, и смысл угрозы более чем прозрачен. Неужели в один прекрасный день он действительно приведет свои угрозы в исполнение? Или они пустые?

Так или иначе, мне все равно.

Мой голос дрожит, но я стою на своем.

— Ты можешь избить меня до полусмерти, вонзить этот клинок по самую рукоять в мое сердце, но это ничего не изменит. Эта женщина в безопасности. И чтобы так оно и оставалось, я не скажу ни тебе, ни кому-либо еще, где она прячется.

— Значит, она была в беде? Вот в чем дело? Расскажи мне, и я помогу ей! — кричит он, и в его неизменной выдержке наконец появляется трещина. — Говори, или я…

— Что? — я раскидываю руки в стороны. — Побьешь меня? Убьешь? Давай же!

Его пальцы судорожно сжимают рукоять ножа, костяшки белеют.

— У тебя нет причин скрывать, где она и что ей было нужно, если только ты не виновата в ее…

— Я не скажу тебе, потому что это единственный способ гарантировать, что она останется в укрытии! — кричу я.

Этот крик вырывается из самой глубины души, за ним стоят целые столетия беспомощности. Мои руки дрожат, дыхание сбивается. Как же хорошо сорваться — позволить ярости вытеснить бесконечную вину, стыд и безнадежность, которые изо дня в день точили мою душу.

Поэтому я позволяю этому пламени разгореться.

Я делаю шаг вперед, подступая к нему ближе и тыча в его сторону пальцем.

— Хочешь знать, почему я молчу?

Он шарахается назад, а его взгляд испуганно падает на мою руку — он боится моего прикосновения. Боится переноса еще одного дана.

Отлично. Пусть хоть раз побудет тем, кто испытывает страх.

Он продолжает отступать, спотыкаясь и пытаясь удержать дистанцию между нами.

— Я не скажу тебе, потому что муж, так сильно убивающийся по своей драгоценной женушке, избивал ее до полусмерти! Думаешь, он волнуется? Скорее, хочет отыскать ее и закончить начатое, пока его не прищучили за то, что он сотворил! — Слова срываются с губ — дикие, необузданные. Где-то на краю сознания мелькает мысль: выгляжу ли я сейчас столь же жуткой, какой меня считают? Рыжие волосы растрепались на ветру под луной, в окровавленных руках — угроза, а в глазах — чистая ярость.

Я понижаю голос до шепота:

— Я не скажу, потому что она пришла сюда с таким количеством синяков, какого я отродясь не видела. Потому что она умоляла — умоляла меня помочь ей спрятаться, и я пообещала защитить ее.

Я продолжаю наступать, и с каждой секундой во мне крепнет отвага. К черту общий язык. К черту этого мужчину, который не видит ничего дальше своего долга перед Карательом.

— Хочешь считать меня монстром? Пожалуйста. Все и так считают. И всегда будут считать. Если единственный способ уберечь эту женщину — вынести любые пытки, которые ты приготовил, чтобы выбить из меня правду, так вытаскивай свой нож. Я не уступлю. Я подвела слишком многих людей. Ее я не подведу.

Грудь тяжело вздымается, пока я держу его взгляд.

— И что ты предлагаешь мне сказать Хамишу? — наконец выдавливает он. — Что мне сказать Каллех, когда она спросит, куда делась женщина?

— Говори им что угодно. Можешь заявить, что я ее убила, мне всё равно. Но услышь меня: нет в мире таких пыток, которые заставили бы меня передумать.

Какое-то время он просто смотрит на меня. В его глазах больше нет ни ярости, ни подозрений — лишь что-то совершенно иное.

— Ты… — Он сглатывает, опуская взгляд на свой дан правды. — Она действительно в безопасности? Ты и вправду ей помогла?

— Конечно помогла. — Злость во мне сдувается, и голос звучит мягче. Тише. Облегчение оттого, что он наконец начал слушать, разливается по телу, плечи опадают под тяжестью накопившейся усталости. — Пусть я чудовище, но неужели ты не допускаешь мысли, что во мне есть что-то еще? — бросаю я и, не давая ему опомниться, ныряю в реку.

Ледяная вода обжигает усталое тело, но вмиг проясняет мысли. Я поступила так, как подсказывало не просто сердце — знание. Я защитила Кенну изо всех сил, и теперь я с радостью принимаю этот холод. Он заставляет меня чувствовать себя живой так, как я не чувствовала уже очень давно.

Я плыву изо всех сил, быстро и мощно, пока пальцы не касаются противоположного берега. Выбравшись на сушу, я делаю несколько шагов — ровно до того момента, пока цепь не натягивается с резким рывком, останавливая меня на полуслове.

Я ушла от него так далеко, как только могла, и по милости Судеб он не бросается в погоню.

22 БРЕННЕН