— Почему тебя это так волнует?

Я плотно сжимаю губы, и она тяжело вздыхает.

— Потому что мне скучно, — наконец поворачивается она ко мне. — Ты мог бы позволить мне порыться в твоих сумках и посмотреть, не найдется ли там чего-нибудь более подходящего, чтобы себя развлечь?

В груди нарастает напряжение. Она прекрасно знает, что лежит в моих сумках — оружие. Вещи, которые она могла бы использовать, чтобы навредить мне или кому-то еще.

— Сочту это за отказ, — бурлит она в ответ на мое молчание. Башня рушится, и она начинает сначала, казалось бы, ничуть не расстроившись. Снова падение, цикл повторяется — строительство и крах, пока я больше не могу этого выносить. Я поднимаюсь на ноги, отчаянно желая уйти, но по мере того, как я иду к палатке, стук камней замедляется, и я ловим себя на том, что подсознательно считаю. Четырнадцать. Пятнадцать. Она замирает, и я останавливаюсь, поворачивая голову. Шестнадцать. Прачка приподнимается на колени. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.

Я задерживаю дыхание, пока она подбирает последний камень и поворачивается, встречая мой взгляд. Даже не глядя на пирамидку, она с легкостью водружает двадцатый камень на вершину, и в ее глазах вспыхивает вызов, когда конструкция выдерживает.

— Ты что-то говорил? — спрашивает она. Я стискиваю челюсти, отказываясь отвечать. Я не доставлю ей еще большего удовольствия и не покажу, что она оказалась права.

— Нет? Ну ладно тогда, — бросает она, опускается на колени, сбивает башню ударом ноги и принимается за дело с самого начала.

14 БРЕННЕН

Звук падающих камней преследует меня даже во сне — бесконечный круговорот мучений, пока на рассвете лучи наконец не пробиваются сквозь долину. Я пытаюсь заснуть, несмотря на пробивающийся в палатку свет: мне нужен отдых, чтобы сохранить ясность ума, но все без толку. Тяжело вздохнув, я поднимаюсь, одеваюсь и наскоро завтракаю фруктами и вяленым мясом. Позже я наверняка загляну в таверну за горячей едой, но пока и этого хватит.

Я едва удостаиваю Прачку мимолетным взглядом, когда отправляться на обход долины, проверяя каждый оберег, чтобы убедиться: магия под ними все еще пульсирует. Я задерживаюсь у последнего защитного знака — вырезанного символа, окрашенного в глубокий багровый цвет. Он вибрирует под моими пальцами, тепло разливается по ладони, заставляя кровать в груди отойти тупой болью.

— Странно, — бормочу я про себя, поворачивая назад к лагерю, и тут до меня доносится голос.

— An diabhal dubh ort! An diabhal dubh ort! Чтоб тебя забрал черный дьявол!

Это детский голос, и внутри меня мгновенно вспыхивает тревога. Забыв про последний оберег, я со всех ног бросаюсь обратно к Прачке. Если она причиняет вред ребенку… я даже не могу додумать эту мысль.

Но когда я вылетаю к реке, картина сквозь ветви деревьев открывается совсем не такая, какой представлялась. Прачка не нападает на ребенка. Это он нападает на нее, а она сжимается от страха.

— Чтоб тебя забрал черный дьявол!

Проклятия, которые мальчишка швыряет в адрес Прачки, звучат неестественно из детского рта. С виду он сущий ангел — со светлыми кудряшками и румяными щеками, — но от его ругательств покраснели бы даже бывалые вояки. И тем не менее он без запинки повторяет их снова и снова, брызжа ненавистью в каждом слоге.

Я мог бы попытаться оправдать мальчика, зная, что его наверняка подбил на это кто-то постарше — бросил вызов на спор, подпитавшись вековыми слухами о злодеяниях Прачки.

Это продолжается лишь до тех пор, пока они не оказываются полностью у меня на виду. Бешеная ярость мгновенно вскипает в венах, пронзая тело помимо моей воли, и мышцы реагируют быстрее, чем мозг успевает осознать происходящее.

Прачка сидит на берегу, скорчившись в максимально тесный комок. Из рассечения на ее руке сочится кровь, а на коже расцветают синяки от ударов камнями, которые мальчишка швыряет вовсе не куда попало.

В нее.

Булыжники размером с кулак с тошнотворным звуком врезаются в ее плоть снова и снова. И при этом Прачка даже не пытается дать отпор.

Голова закрыта испачканными руками, и даже не видя лица, я по содрогающимся плечам понимаю, что она плачет. Да и как иначе? Боль должна быть невыносимой. Прежде чем я успеваю толком обдумать происходящее, я спрыгиваю с Сейбл, и из моего горла вырывается рычание.

— Прекрати, — шиплю я, и даже для меня самого в этом голосе звучит неожиданная ярость. Мой дар страха вспыхивает на загривке, глаза мальчика расширяются от ужаса, и камни вываливаются из его рук.

Я делаю шаг к ребенку, кудри падают ему на карие глаза. Его ладони испачканы в грязи, а на ключице чернеет знак силы. В груди поднимается бешенство. Камни, брошенные обычной рукой, причиняют боль, но с добавлением магии силы? Это должно быть невыносимо. Я перевожу взгляд на его запястье, где на меня смотрит знак посвящения Измерителя.