Есть место за столом для песен и для нас с тобой.

Ночь не спешит уходить, дверь отперта.

И здесь никто не считает твои года.

В кружках вино, а в стаканах — эль.

Забудь о грехах, что в прошлом звенели словно метель.

Пусть жизнь коротка, но молчать не спеши.

Песню это запой от души.

За барной стойкой стоит женщина, ее бледные щеки раскраснелись, а глаза сияют, пока она поет. Мужчина наклоняется к ней, улыбаясь, когда она протягивает ему выпивку. Он расплачивается поцелуем, и мое сердце сжимается от тоски по такой простой и чистой жизни. По легкости их любви. Что бы я отдала хотя бы за кроху чего-то подобного?

Мелодия переходит в припев, и они оба подхватывают песню, их глаза блестят, когда они поднимают бокалы.

Песня не скажет, когда ей придет конец.

Пока ты поешь, зацветет новый венец.

Мы надеялись, ждали всю ночь напролет.

Последний куплет до тебя не дойдет.

Я отрываю взгляд от парочки, оглядывая комнату. Должна же быть причина, почему я здесь. Почему у меня эти видения, но какая? В тусклом свете трудно что-либо разобрать, однако ничего необычного не бросается в глаза. Меня кто-то толкает в спину, и я успеваю ухватиться за спинку стула.

— Простите, мисс, — говорит мужчина, и я замираю. Это подсказка? Он тот, кто умрет?

— Сударь, — произношу я, и собственный голос звучит хрипло.

— Да, дочка? — отзывается он, и хотя я уже догадывалась по прошлому видению, что меня смогут увидеть, все равно испытываю удивление. Мое сердце надламывается от тепла и доброты в его голосе. Если бы мы встретились у реки, эта доброта наверняка исчезла бы без следа.

— Будьте осторожны сегодня вечером, — говорю я.

Он хмурит брови, делая шаг вперед, словно хочет расспросить меня подробнее, но сцена тает, и мир снова кренится. Голова идет кругом, и в следующее мгновение я снова оказываюсь у реки.

Боль возвращается с ослепляющей вспышкой, я пытаюсь лечь, но проклятие не позволяет мне этого сделать. Агония пронизывает каждую рану с такой чудовищной силой, что меня начинает тошнить. Меня судорожно рвет всухю, желудок давно пуст, но магия не дает мне ни секунды на передышку. Она давит на кожу, тяжелая и неотступная, направляя мои руки к плывущим по течению лохмотьям, и я перестаю сопротивляться.

Сквозь пелену толстых слез на глазах я едва различаю мокрую ткань — и дело не только в боли от увечий, но и в жгучем коктейле из растерянности и стыда. Эти видения кажутся неправильными. Я чувствую это каждой косточкой, так почему же меня снова и снова затягивает в них, и почему я никак не могу остановить то, что происходит?

Неужели всё именно так, как я думала? Неужели Каратель пытает меня, показывая чужую жизнь и радость перед тем, как заставить стирать их одежду? Хочет ткнуть меня носом в то, чего я лишена, запертая здесь, вдали от остального мира?

Или же за этим стоит нечто совсем иное? Должна ли я предпринять что-то, чтобы предотвратить эти смерти, которые ощущаются столь несправедливыми? Неужели это проверка? Быть может, это моя епитимья, чтобы Судья рассудил меня по справедливости и даровал моему загробному миру покой? Наверное, если мне удастся оборвать эти видения — спасти людей, которым не суждено умереть, — меня простят.

Я цепляюсь за эту надежду, шаря по карманам и заканчивая стирку, крепко зажмурившись, чтобы не видеть доказательств моего провала — того, что я не смогла спасти того мужчину.

Когда я выпускаю вещи из рук, магия отступает, и я валюсь назад на берег. Мой стон боли эхом разносится по лощине при падении, но я едва слышу его сквозь мелодию песни, все еще звенящую в ушах.

16 БЕА

Камень холодит щеку, пока я смотрю, как успокаивается река. Запах торфа и болотного мирта слабеет, и муть оседает обратно на речное дно.

Что-то темное покачивается на мелководье, и я тянусь, чтобы схватить это. Даже боль не в силах помешать мне попытаться собрать осколки заклинания.

Предмет холодный и скользкий — сломанный ботинок, подошва которого отошла от тканевой основы. Кожа потрепана, судя по нескольким рядам перешитых стежков, это была вещь с чужого плеча.

В памяти всплывает образ обуви Билли, слетевшей с его ноги при падении, и тупая боль за мальчика отзывается под грудиной.

Именно это я подумала, когда впервые увидела ребенка, появившегося в долине с ненавистью в глазах. Что он всего лишь заблудший мальчишка, ищущий способ отвлечься от голодного желудка — ощущение, которое мне слишком хорошо знакомо. Прошли уже недели с тех пор, как мне удавалось поймать хоть какую-то рыбу, и я питаюсь лишь ягодами да водой.

Его одежда была потертой, прохудившейся, а щеки — впалыми. Меня мутит при мысли о том, как Судьбы купаются в роскоши в своих золоченых чертогах, в то время как в том самом королевстве, которое они якобы любят, голодают дети.