Я не видела снов уже очень давно. Ни разу с того дня, когда в двадцать три года меня приговорили к этому месту. С того дня, как меня прокляли и привязали к этому речному дну. Все будто замерло. Мое тело. Время. Мои воспоминания. Наверное, это тоже часть наказания — невозможность сбежать даже во сне. Напоминание о том, что я никогда не увижу ничего, кроме окружающих меня деревьев и неба, ставшего моей тюрьмой.

Но сегодня ночью, когда я проваливаюсь в сон, все меняется.

Блеклые, приглушенные цвета пляшут на периферии зрения, напоминая зачатки картины. Я тянусь, чтобы ухватить их, но они похожи на расползающиеся нити, и чем сильнее я тяну, тем быстрее они распускаются.

Какой-то звук пробивается сквозь густой, затуманенный мозг.

Воспоминание?

Нет. Оно не цепляет сердце так, как вещи из прошлого. Я не могу разобрать звук, но он мягкий и ритмичный. И слышится голос. Женский, судя по высоте. На этот раз я тянусь к нему осторожно, стараясь не спугнуть, но даже от самого легкого прикосновения он рассыпается на осколки.

12 БРЕННЕН

Я благодарен за пересеченную местность, пока Сейбл лавирует между деревьями. Это необходимое отвлечение после того, как вчера из уст монстра так небрежно прозвучало имя Марсайли. Я ворочался и не сомкнул глаз часами, не в силах выкинуть этот звук из головы. Даже сегодня, наблюдая за драконом и Прачкой, я не мог от него отделаться.

Ее голос дрогнул, когда она произнесла его. Фальшивая демонстрация сожаления, но почему именно на ее имени она решила показать эмоции? Возможно ли, что она знает больше, чем показывает? Неужели она каким-то образом догадывается, кем и чем Марсайли была для меня?

Сейбл перемахивает через упавшую ветку, и я подгоняю ее ударом ног в бока, заставляя двигаться быстрее.

Я уворачиваюсь от сучковатой палки, внезапно возникшей перед лицом, но реагирую слишком поздно, отвлеченный мыслями, и она царапает мне лоб. Я чувствую жар крови раньше, чем боль, и стираю ее со лба предплечьем.

Не позволяй ей отвлекать тебя от главного. Разве Каллех не предупреждала, что она попытается провести тебя? — напоминает подсознание.

— Предупреждала, — произношу я, хотя не уверен, сказал ли это вслух или про себя.

Я не позволяю себе думать о серо-голубом цвете ее глаз или о мягком изгибе ее верхней губы. Сам факт того, что я заметил что-то помимо ее окровавленных рук — уже предательство, и я заставляю себя представить, как кровь течет по ее предплечьям, будто она наслаждалась обрыванием жизней. Стараюсь запечатлеть этот образ в памяти.

Я придерживаю кобылу, когда в поле зрения появляется Дальбасейл. По дороге к реке я проскакал мимо без остановки, спеша поскорее взглянуть на чудовище собственными глазами, но теперь понимаю, что это была ошибка. Гнев может подпитывать меня, но он же способен и ослепить.

Мне необходимо точно знать, с кем именно я имею дело.

Мой дар зрения делает четче разрыв в листве, где вдали виднеются полуразрушенные каменные ворота со следами железа. Я проезжаю сквозь них и замечаю пожилого человека, копающегося в саду у ближайшего дома. Заметив меня, он приподнимает шляпу, обнажая залысины с сединой и покрытое пигментными пятнами лицо. Я спрыгиваю с Сейбл, беру её под уздцы, достаю из споррана несколько кусочков сахара и угощаю кобылу, похлопывая по гриве. Мужчина поднимается на ноги, стягивая выцветшие парусиновые перчатки, и вздергивает подбородок.

— Мы не любим неприятностей в наших краях, — говорит он, не сводя глаз с моего кровоточащего лба. Я поднимаю руки.

— Я бы лишь хотел найти место, где можно перекусить, и, пожалуй, раздобыть повязку, чтобы привести в порядок лицо после битвы с древесной веткой, — говорю я, стараясь говорить легко.

Мужчина оценивающе смотрит на меня, и я стараюсь не задействовать свой дар страха. Сделав пару глубоких вдохов, он опускает плечи и кивает.

— Эти леса любят подраться. Особенно если ты не знаешь в них дороги.

— Теперь знаю, — отвечаю я, касаясь пореза, который уже затянулся благодаря дару исцеления. — В селении есть таверна? Мне не нужно ночлег, просто место, где можно заморить червячка.

— Не откажешься и от эля, да? — спрашивает он, приподнимая густую седую бровь.

Я тепло улыбаюсь старику. Что-то в нем неуловимо напоминает мне отца, и во мне просыпается непреодолимое желание пойти ему навстречу.

— Думаю, меня можно уговорить.

— Тогда следуй за мной. Я как раз собирался пропустить по кружечке. Лошадь можешь оставить здесь, идти недалеко, — говорит он, взмахивая рукой и направляясь к калитке своего сада. — Мой правнук Уильям присмотрит за ней. Кстати, я Гарольд.

Он свистит, и из-за небольшого куста выныривает рыжеволосый мальчишка. Он совсем юный, лет восьми-девяти, и смотрит на Сейбл так, будто она — прекраснейшее создание на свете.

— Ладишь с лошадьми, парень? — спрашиваю я, и он кивает, восторженно засучивая рукав, чтобы продемонстрировать знак зверей прямо под локтем.

— Я ухаживаю за всеми собаками, за ослами и за коровой бабули. Когда вырасту, хочу этим и заниматься. Заботиться о животных.

Я улыбаюсь мальчику. Сейбл быстро к нему привыкнет.