— Ты смеешь использовать дар, дарованный Меасайром, во зло? — выплевываю я, хватая его за воротник рубашки и поднимая так, чтобы он встретился со мной взглядом. — Во имя Судеб, какого черта ты творишь?! — Мальчик отталкивается, пытаясь вырваться, но мой собственный дар стойкости прочно удерживает меня на месте, а хватка остается железной.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — спрашиваю я. — Каковы будут последствия твоей глупости?

— Она монстр! — выкрикивает он. — Она заслужила! Я вообще-то пришел помочь тебе! — От этих слов у меня перед глазами появляется красная пелена.

— Я не просил о помощи. А что насчет того, кто умрет из-за того, что ты видел ее лицо? Они тоже заслужили? — бросаю я, хотя сам до конца не уверен, правдива ли эта часть проклятия. Интуиция подсказывает, что нет. Едва ли Каллех отправила бы меня сюда, если бы из-за каждого взгляда на нее погибал невинный человек. Даже если бы это было так, она наверняка предупредила бы меня. Но сельчане истово в это верят, поэтому я все равно выплевываю эти слова, добиваясь, чтобы каждое из них попало в цель.

Лицо мальчика мгновенно белеет.

— Говори. Что происходит, когда ты смотришь на Прачку? — Заставить его произнести это вслух — вполне заслуженное наказание.

— Умирает кто-то из тех, кого ты любишь, — хрипит он, и в его глазах набухают слезы.

— Ты об этом не подумал? Даже не прикинул, к чему это приведет? — Я швыряю его на землю с такой силой, что ботинок слетает с ноги и катится в воду. Краем глаза я кошусь на Прачку. Она не сдвинулась с места, но подняла голову и внимательно смотрит на меня. Глаза покраснели, дыхание тяжелое, руки и лицо измазаны грязью. Из разбитой губы сочится кровь, и новая волна ярости прокатывается по моим костям.

Это злость не на нее. Это ярость при виде того, что я ненавижу больше всего — боли, причиняемой ради забавы, страха или мести, будто этому ребенку причитается фунт плоти и крови за ее прошлые грехи.

У кого-кого, а у меня есть все основания ненавидеть ее. И я убью ее, это правда. Но сделаю это быстро. И уж точно не стану пытать ее меж тем просто ради садистского удовольствия.

— Прости, — шепчет мальчик, и мой взгляд резко возвращается к нему. Он смотрится на Прачку. — Честно, прости. Пожалуйста, не убивай никого. Я не думал. Я просто…

Мальчик уже вовсю ревет, по его лицу текут крупные, безобразные слезы, из носа течет сопля.

Выражение лица Прачки смягчается.

— Никто не умрет из-за того, что ты видел меня, — тихо, почти ласково произносит она, и вся та крупица сочувствия, что во мне шевельнулась к ней секунду назад, испаряется без следа.

Потому что она врет. Она просто не может говорить правду. Она убаюкивает ребенка ложным чувством безопасности. В этом я уверен насквозь.

Ни один человек в здравом уме не станет столь милосердным к тому, кто только что так жестоко набросился на него, и я не верю ей ни на секунду.

Мальчик пытается подняться, но поскальзывается на камне и заваливается навзничь прямо в воду. Течение здесь быстрое, и оно мгновенно подхватывает его, унося прочь прежде, чем он успевает найти опору под ногами.

Я бросаюсь следом, выискивая место поглубже, чтобы нырнуть, но не успеваю: Прачка срывается с места и сама бросается в воду. Мальчик кричит, захлебываясь, но Беа не успевает перехватить его, а когда цепь натягивается, она испускает крик боли.

— Помогите! — вопит мальчик, и Прачка изо всех сил бьет ногами по воде, словно отчаянно пытаясь спасти ребенка, который только что проявил к ней такую жестокость. Я бросаюсь за ними в реку, активируя дар скорости. Он оживает на моей руке от одной лишь мысли. Обжигающий жар придает мне сил, и я добираюсь до мальчишки всего за пару грехов, в шаге от черной дымки и обрыва в Загробный мир.

Мальчик вовсю рыдает, и в моих руках он кажется таким крошечным, что я почти чувствую вину за всю силу обрушившегося на него гнева. Ничто из этого не было правильным. Дети не должны быть способны на такую жестокость. Не должны даже знать, что она существует.

И уж точно им нечего делать рядом с Прачкой.

У мальчика стучат зубы, пока я вытаскиваю его на берег, его уставшие ручонки цепляются за мою шею, а из горла вырываются всхлипывания.

— Мне жаль! Мне так жаль!

— Не переживай. Ты в порядке, — говорю я, ступая на сушу. Мальчик дрожит, и я смотрю на небо — солнце уже клонится к закату. Прачка выбирается из воды следом, обхватив себя руками за талию, ее губы почти посинели.

— Тебе нужно отвести его домой. Он замерзнет, — говорит она, и ее собственные зубы тоже выбивают дробь.

— Простите, — снова плачет мальчик, на этот раз глядя Прачке прямо в глаза. — Только не убивайте никого. Пожалуйста.

Она одаряет его мягкой улыбкой.

— Я не такая злая, как думают люди. Это всего лишь сказка. Можешь смотреть на меня сколько угодно, ничего плохого не случится. Клянусь тебе.

Я слышу в ее словах искренность, непоколебимую решимость.