Я оказалась права. Каждое слово пропитано злостью, но теперь она звучит тяжелее, смешавшись с острой досадой.

Я поворачиваюсь, встречая его стальной взгляд.

— Его одежда была совсем истертой. Ты разве не заметил, какая она тонкая? А в глазах читался голод. И этот ботинок, — я снова поднимаю его, показывая задник, где дыру прикрывала заплатка из тартана, — он на размер меньше и явно сношен не одной парой детских ног.

Его челюсть дергается, и он чуть откидывает голову назад, глядя на меня так, будто у меня выросла вторая пара рук.

— Но… почему ты его чинишь?

Я останавливаюсь, и тоска скручивает ребра. На этот раз не из-за мальчика, а потому что становится очевидно: этот мужчина не просто меня боится. Сама мысль о том, что мне может быть не все равно на чужого ребенка, кажется ему невозможной.

Я выпрямляю спину.

— Я не настолько монстр, чтобы не переживать, если у ребенка пустой желудок. Если у него замерзнут ноги без обуви. Если у его семьи нет денег на теплую одежду или еду, то на что они купят ему новые ботинки? — спрашиваю я, в последний раз протыкая кожу иглой и завязывая узел. Остается еще с палец длиной полоски, и я смотрю на нее с вожделением. Кто знает, когда теперь удастся найти хоть что-то, чем можно связать мои пряди.

Он качает головой, выхватывая ботинок из моей руки и заставляя меня посмотреть ему в глаза.

— Нет. Я имею в виду — после того, что он с тобой сделал. С чего бы тебе ему помогать?

Я выдерживаю его взгляд, надеясь, что он разглядит мою искренность, ведь внезапно мысль о том, что хотя бы один человек в этом королевстве увидит во мне нечто большее, чем убийцу, опьяняет.

— Он ребенок, — говорю я. — Я знаю, кто я есть — или по крайней мере, кем меня считают люди. Но мальчик просто вел себя так, как его научили. Это не его вина, и не его вина, что его семья бедствует. — Я тянусь вперед, выхватываю ботинок обратно и подбираю камень. Может, удастся срезать оставшуюся кожу? Там как раз хватит длины, думаю я, но камень оказывается недостаточно острым, чтобы прорезать плотный материал.

Бреннен делает шаг вперед и присаживается на корточки. Он вытягивает из ножен кинжал на поясе, и вопреки воле я вздрагиваю.

Он замирает, давая мне время понять его намерения, а затем — так медленно, словно я дикое животное, которое он боится спугнуть, — забирает ботинок и срезает лишнюю кожу. Он возвращает его мне, и этот простой жест заставляет защипать глаза.

Неужели сработало? Неужели честность в отношении моих истинных намерений заставила его, если не проникнуться жалостью к моему положению, то хотя бы осознать, что во мне нет никакой угрозы?

— Спасибо, — говорю я, смахивая слезу ладонью, пока он не заметил. Я откашливаюсь. — Отнесешь его ему? Ботинок?

Он колеблется долгую секунду, теребя лоб, а затем кивает.

— Спасибо, — повторяю я.

Он собирается повернуться, но останавливается, протягивая руку.

— Иглу, — требует он.

Я сжимаю костяную иглу в кулаке, и сердце падает в пятки — не только потому, что она мне жизненно необходима, но и потому, что становится ясно: моя искренность ничего не изменила.

— Мне не сбежать с одной швейной иглой, — сжимаю я ее еще крепче. — И если ты не собираешься покупать мне новую одежду, придется латать то, что есть.

Он молча стоит перед лицом, непоколебимый, продолжая держать руку раскрытой.

Я вглядываюсь в шрам, пересекающий его ладонь — морщинистый и багровый. Черные линии тянутся от раны, словно яд, просачивающийся сквозь кровь.

На мгновение мне хочется спросить его об этом, но его тяжелый, немигающий взгляд заставляет слова замерзнуть на языке.

— Прачка, — произносит он. Это приказ, и я с скрипом стискиваю зубы. Его взгляд тверд, челюсти с каждой секундой сжимаются все сильнее.

— Меня зовут Беа, — бросаю я, роняя иглу ему на ладонь. Он игнорирует меня, ловко пряча ее в карман. Разочарование горьким комком оседает в желудке. Как теперь латать платье?

Он решительно направляется к лесу, движения его уверенны и целенаправленны. Ткань на руках натягивается, когда он отправляет в рот два пальца и свистит — всего через пару секунд из деревьев выныривает его прекрасная вороная кобыла.

Бреннен взбирается в седло, разворачивая ее прочь от меня. Я едва слышу его голос, когда он бросает напоследок:

— Если тебе нужно что-то зашить, можешь попросить иглу.

Он пускает кобылу в ход, шенкелями призывая к галопу, и хотя внешне я сохраняю непроницаемое выражение лица, внутри расцветает победная улыбка.

Пусть крошечная уступка, но все же это победа.

17 БРЕННЕН

Я приближаюсь к дому мальчика совершенно по-новому.

На окнах висят разномастные занавески, с дырами во многих местах. Палисадник зарос, а наличники обветшали и гниют. Крыше явно требуется ремонт: заплаты налеплены как попало и полосами отслаиваются наружу.