Внезапно у меня не остается сил ни на попытки выпроводить его, ни на то, чтобы добиваться ответов. Последние дни вымотали меня до предела. Смерти, богиня, Кенна. И вдобавок ко всему — внезапное появление Бреннена. Мне не хочется думать ни о чем из этого, а тем более о своем прошлом. Я ложусь на сбитую траву и мох, сворачиваясь на боку и пытаясь заглушить его голос. Надеясь, что боль утихнет.

Не помогает. Крики, как я и знала, становятся только громче. Звук моих рук, обрывающих невинные жизни.

Ботинки Бреннена стучат по камням, когда он перемещается и останавливается прямо передо мной.

— Нам обоим будет проще, если ты расскажешь все сама.

Я крепко зажмуриваюсь, и крики сливаются в оглушительный хаос в моей голове, отзываясь острой болью в висках.

Когда он снова заводит разговор, его голос раздается совсем близко, прямо у меня за головой. Его дыхание теплой волной касается моей шеи, и меня пробирает дрожь.

— Не заставляй меня вытягивать ответ другими способами, — произносит он упавшим голосом. В этих словах кроется резкая, колючая угроза, и я отчетливо слышу то, что он оставляет недосказанным — пытку, словно причиняемая его расспросами боль еще не была достаточной мукой.

Я качаю головой, зажимая уши руками, пока агония из висков не устремляется вглубь мозга.

— Зачем ты перерезала им глотки? — говорит он громче, заставляя меня услышать этот вопрос.

— Хватит. — Крики становятся невыносимо громкими, оглушающими, в глазах темнеет.

— Почему ты оборвала их жизни? Мать. Отец. Дочери. Семья, которая не причинила вреда ни тебе, ни кому-либо еще?

— Хватит! — умоляю я, а в голове уже проносятся образы, грозящие выплеснуть желчь из пустого желудка прямо к горлу. Блеск лезвия. Кровь на моих руках.

— Отвечай, — рычит он, и это требование отзывается дрожью во всем моем теле.

Где-то под толщей криков я задаюсь вопросом, не держит ли он в руке кинжал. Быть может, на этот раз он пустит его в ход. Очень надеюсь на это. Боль от клинка предсказуема. Она острая, возвращающая в реальность и куда более терпимая, чем эта призрачная, магическая агония, растекающаяся по моей плоти, крови и костям.

— Скажи мне, почему ты без всякой причины убила этих людей? — не унимается он, непреклонный. — Расскажи, почему ты сожгла их заживо. Перерезала им горло.

Ярость в его приглушенном тоне нарастает, впиваясь в кожу так сильно, что становится трудно дышать. Я чувствую напряжение его мышц, даже лежа к нему спиной. Из ноздрей начинает сочиться кровь, боль становится совершенно невыносимой, и я взрываюсь.

— Хватит! — кричу я. Я вытираю нос, затем сажусь, поворачиваясь к нему. Выпрямляю спину, заставляя голос звучать ровно. — Как бы ты ни спрашивал, я не скажу, так что если ты собираешься сделать мне больно, просто покончи с этим, — бросаю я.

Его рот захлопывается, челюсть каменеет. Его глаза настолько темные и разъяренные, что я не сомневаюсь: сейчас он заставит меня пожалеть о дерзости. Я жду удара ногой или толчка.

Какую бы пытку он ни возомнил способной меня сломить.

Она так и не следует.

Волна шока прокатывается по мне, когда он отворачивается и направляется обратно к своим вещам.

— Я же сказал, что не причиню тебе вреда, — цедит он сквозь зубы.

— Но хочешь меня убить? — спрашиваю я, и мой голос хрипит от недоверия.

Он замирает, и голос его падает до тишины.

— Это не желание. Я убью тебя. Но когда это случится, смерть будет быстрой.

Горло сжимается от его слов. Не если. Когда.

Он говорит о лишении меня жизни так, словно рассуждает об отстреле зверя, хищника, рыщущего вокруг деревни, бешеного и голодного. Словно моя смерть необходима для безопасности остальных.

Но я вовсе не хочу уходить на покой таким образом. Ни по воле Судеб, ни из-за этого стража.

Когда я умру, это произойдет потому, что я завершила заклинание. Потому что искупила свою вину собственным усердием и освободилась.

Его шаги удаляются, и хотя угроза убийства все еще крутится в голове, я немного расслабляю плечи. Свое обещание не причинять физического вреда он держит. По крайней мере, пока.

Но у каждого есть свой предел.

Я знаю это лучше многих.

Я снова ложусь и закрываю глаза, но даже когда крики и боль утихают, сон ускользает от меня.

Все, на чем я могу сосредоточиться — это ярость, грозящая задушить меня. Я ухожу вглубь себя, надеясь, что если я стану меньше, до меня сможет достучаться хоть чуточку меньше его гнева.

Лолли снова появляется над гребнем, издавая крик — единственное, что могло заставить меня открыть глаза. Она идет на пике пикирования, ее зов отчаян. Она кружит снова и снова, вытянув длинную шею и оглядываясь по сторонам, словно что-то выискивая.

Скрежет металла подсказывает, что солдат обнажил оружие, и я тихо смеюсь. Неужели он думает, что справится с огромным драконом с помощью одного меча?