— Или ты их и сам не знаешь? — поддразниваю я, не в силах остановиться. Я подпираю подбородок рукой. — Это было бы логично. Ты ведь солдат, а не ученый.

Чирк. Чирк. Чирк.

— Можешь рассказать мне что-нибудь другое. Подойдет вообще что угодно.

Чирк.

— Например, о селении. Дальбасейле. Каково оно теперь? Я так давно там не была.

Он замирает, сузив глаза так, будто отказывается мне верить.

— Что, не о селении? Тогда о тебе? У тебя есть семья? Может, возлюбленная? — я выразительно подмигиваю, шевеля бровями.

Его рука вздрагивает, и кончиком ножа он откалывает от бруска лишний кусок. Ругаясь сквозь зубы, он швыряет дерево в костер.

— Чертова женщина, — цедит он. — Заткнись!

Взгляд, которым он меня награждает, отнюдь не кажется шутливым. Мне хочется дать отпор, посоветовать ему привыкать. Напомнить, что это не моя вина, будто он застрял здесь со мной, но я прикусываю язык. Что-то в его энергетике неуловимо изменилось, и почему-то мне кажется жестоким давить на него дальше.

По крайней мере, на сегодня.

Если он думает, что я буду молчать все время, пока он здесь — при том, что годами мне не с кем было перекинуться и словечком, кроме самой себя, — он глубоко заблуждается.

Я делаю вид, что зеваю, широко раскинув руки.

— Ладно, хватит твоей болтовни. Кто бы мог подумать, что на охрану ко мне пришлют такого языкастого солдата? Уверена, для тебя это станет шоком, но мне вообще-то нужен мой прекрасный сон, — заявляю я.

Он тяжело выдыхает, и по сжатым в кулаки ладоням я вижу, что он с трудом сдерживает ответную реплику.

Я ложусь и закрываю глаза, прислушиваясь к стрекочащим сверчкам и кваканью лягушек. Скрежет ножа по дереву перекрывает эти звуки, но в его размеренной земной монотонности есть что-то успокаивающее. Я уже почти проваливаюсь в сон, когда его грубый голос прорезает ночную тишину.

— Тебе хоть раз снились они? — спрашивает он, и я от неожиданности цепенею, широко распахнув глаза.

Ему не нужно уточнять, кто именно. Я мгновенно понимаю, о ком речь, и задаюсь вопросом: почему он так зациклен на тех, кого я убила? Неужели именно поэтому Судьбы и отправили его сюда? Чтобы узнать причину моих преступлений? Если так, то и он, и они будут горько разочарованы.

Я притворяюсь им и молчу. Если ему не обязательно отвечать на мои вопросы, то и я не обязана отвечать на его. Я ничего этому человеку не должна. Уж тем более — объяснений. Но он не двигается с места, ожидая моего ответа, и покалывание его взгляда на моей спине не дает мне покоя.

Я вздыхаю.

— Я представляю их лица каждый день, — признаюсь я, закрывая глаза от накатывающей волны печали, которая грозит поглотить меня целиком.

Ему требуется несколько мгновений на раздумья, прежде чем ответить, словно он взвешивает мои слова.

— Ты знаешь их имена? — спрашивает он, и это снова застает меня врасплох. Для него это звучит слишком лично.

— Откуда ты родом? — спрашиваю я в ответ.

Ночь замирает.

— Если ты скажешь, откуда ты, я отвечу на твой вопрос, — говорю я, стараясь выдерживать ровный тон.

Он делает паузу, но в конце концов уступает:

— Фьодхкаол. Самый край деревни возле большого холма, — произносит он, и я расслабляюсь. Это совсем другой конец королевства, глубоко в владениях Ткача.

Я собираюсь с духом, чтобы сдержать свою часть уговора.

— Хелен, Ханна, Кэти, Аманда. — Ком подступает к горлу, но я пересиливаю себя. — Патрик и Марсайли. — Мой голос трескается на последнем имени, имени моей последней жертвы, и я чувствую, как он напрягается. Правда, я не могу понять: то ли от боли, слыша, как я произношу каждое из их имен вслух, то ли от удивления, что я их помню.

От него исходит ненависть — пульсирующими волнами, которые вонзаются в мою кожу, впиваются под нее, но я понимаю, что это не делает мой стыд сильнее. Он просто не может ненавидеть меня за содеянное больше, чем я ненавижу себя сама.

Когда он наконец заговорил снова, голос его звучал еще жестче, чем прежде. — Ложись спать, — приказывает он. Скрежет его ножа по дереву остается единственным звуком на несколько долгих мгновений, прежде чем хруст камней под отступающими шагами не дает мне понять, что я наконец осталась одна. Но даже на расстоянии его ненависть не утихает. Если уж на то пошло, она стала еще гуще. Тяжелее и настолько мощнее, что я невольно задаюсь вопросом: а не отделяет ли его всего один волосок от того, чтобы вернуться и нарушить свое обещание?

Вдруг он решит перерезать мне горло, чтобы проверить, действительно ли меня нельзя убить?

Надеюсь, что нет.

Приходить в себя после такого потребовало бы чертовски много времени.