И река, рожденная из ее слез, мягко потекла, питая Загробный мир.

Какое-то время они работали вместе. Был баланс.

До того дня, пока нить не истерлась. Нить, принадлежавшая девочке, которой суждено было стать младшей из трех смертных сестер. Ее жизнь была вплетена в их судьбы еще до того, как появилась сама нить, но почему-то она осталась незавершенной.

Ткачиха считала, что должна уничтожить нить и начать все сначала.

Измерительница настаивала, что обязана работать с тем отрезком, который уже был соткан.

Каратель, испытывавшая дискомфорт от несовершенства, жаждала срезать поврежденный край, не считаясь с мерками сестры.

И поскольку они не смогли прийти к согласию, они ничего не предприняли. Нить осталась без внимания, и без поддерживающей ее магии превратилась в пыль.

 

Тревога скручивает желудок от этого образа, и я запинаюсь.

— Продолжай! — требует Саорси, как всегда нетерпеливая.

Гаррик наконец смотрит на меня.

— Верно, Бреннен. Продолжай.

Я сужаю глаза, глядя на него, и возвращаюсь к чтению.

Впервые с момента своего создания река дрогнула. Вода взметнулась, и глубокий черный туман Загробного мира пополз снизу. В конце реки поднялась тьма, поглощая землю. Земля гнила везде, к чему прикасалась; все живое не могло этого пережить.

И внутри глубокого черного тумана застряла истерзанная душа, жаждущая освобождения. Напуганная и одинокая.

Пока душа преследовала реку, гнев и обида ожесточили Троицу. Гордыня ослепляла их одну за другой, и каждая, считая, что знает лучше, начала поступать по своему усмотрению.

Ткачиха пряла нити так долго, как ей вздумается.

Измерительница отмеряла слишком короткие жизни лишь назло ей.

Каратель резала без оглядки на волю Измерительницы. Магия пошатнулась, и земля погрузилась во тьму. В небе образовался разлом, и оттуда хлынули монстры.

— Эпоха, — произносит Саорси, ее хрупкие черты лица мерцают в отсветах костра.

— Именно, — говорит Гаррик. — Достаточно страшно для тебя?

Саорси коротко кивает. И хотя я вижу в ее глазах страх, в них сквозит и восторг.

— Ну и что случилось?

Я прижимаю ее ближе.

— Слишком страшно? Я могу почитать другую историю.

Ее глаза широко раскрываются.

— Я не малышка, Брен, и я не боюсь Эпохи. Ты меня защитишь.

Я целую ее светлые кудри.

— Да, защищу, — отвечаю я и продолжаю с того места, где остановился.

Две смертные сестры почувствовали зов своей недостающей части и потому последовали за рекой, их сердца болели от тоски. Но когда они нашли юную девушку, бродящую по берегу, ее уже нельзя было спасти.

Но раз она не могла уйти, решили они, то не уйдут и они.

Взявшись за руки, они шагнули в темноту, что уничтожала всё, к чему прикасалась, и река затаила дыхание.

Однако богиня наблюдала.

Она видела эгоистичные пути Судеб. Была свидетелем их игр за власть. Но в смертных сестрах она увидела нечто новое — бескорыстную, жертвенную любовь.

Саорси сжимает меня крепче.

 

Она поразила Троицу, правившую со столь великой гордыней, и их магия распустилась нитями, стекая обратно в землю. Коснувшись поцелуем бровей каждой из смертных сестер, она благословила их.

Их тела исцелились, а жизни продлились дольше отмеренного прежде. Но богиня не даровала им бесконечного правления, дабы искушение ничем не сдерживаемой властью вновь не стало непреодолимым. Сестры, зная, что никогда не поддадутся подобному, согласились править, и с благословения богини пробились сквозь Загробный мир обратно наверх, готовые управлять как единое целое.

Пока в один прекрасный день они вновь не рассорились.

И снова пришли монстры.

 

Взгляд Гаррика становится острее, когда я заканчиваю, и, когда я поднимаю глаза, он подается вперед, упираясь локтями в колени, и изучает меня.

— Почему они не стали? — спрашивает Саорси.

Гаррик не сводит с меня глаз, отвечая ей:

— Вот что делает эту сказку такой страшной, верно? Даже сестры, которые когда-то искренне и полностью любили друг друга, пали жертвой искушения властью. Если дать кому-то править слишком долго, это случается со всеми. История стара как мир.

Она зевает.

— Пожалуй, я бы хотела быть Судьбой. У меня было бы сколько угодно магии, и я творила бы ею добро. Я бы не испортилась, как сестры.

Я взъерошиваю ее волосы.

— В этом я ни капли не сомневаюсь, — говорю я.

Она мягко улыбается, закрывая глаза.

— Ладно. Время спать, — произношу я, щекоча ее бока.

Она стонет, но поднимается, как и остальные мои братья и сестры. Когда я заканчиваю говорить им всем спокойной ночи, Гаррик все еще сидит в своем кресле, глядя в огонь.

— По дрэму? — предлагаю я.

— Да, — отвечает он, и я замечаю у него в руках письмо.