Забота о том, что с ней станет, приходит незваной, но она здесь, надежно спрятанная где-то возле моего сердца. Я представляю ее серо-голубые глаза. То, как они морщится в уголках, когда она улыбается. И то, какими немыслимо широкими они становятся, когда ей страшно.

Что Каллех сделает с ней теперь, когда уверена, будто Беа посягнула на ее власть? Неужели ее гордыня настолько сильна, что она проигнорирует мое предупреждение о гибели пропавших женщин, а затем накажет меня, мою семью и Беа?

Гаррик наконец нарушает молчание, когда мы проезжаем мимо озера — ветер от него веет сыростью и холодом.

— Ты вообще собираешься рассказать мне, что стряслось с Карателем? Или мне придется вытягивать причину из-за твоих вечно поджатых губ? Серьезно, Бреннен, неужели тебе так трудно не выглядеть так, будто ты лизнул лимон?

Я закатываю глаза.

— Я не поджимаю губы.

— Говорит он с поджатыми губами. Ну же, выкладывай. Зачем она вообще нас сюда отправила? — спрашивает он, и моя челюсть сжимается до боли. Я не знаю, с чего начать.

— Прачка. Она совсем не такая, какой я ее себе представлял, — признаюсь я, прощупывая почву.

Гаррик разражается раскатистым смехом, а я осыпаю его суровым взглядом. Он мгновенно берет себя в руки.

— О. Ты серьезно?

Я приподнимаю брови.

— Конечно, она не та монстриха из легенд, — говорит он, в свою очередь выгибая бровь. — Ты слышал ту версию, где у нее тело змеи?

Он снова смеется, но смех затихает, стоит моему лицу помрачнеть.

Он прочищает горло.

— Ладно. Хорошо. И чем же это чудовище отличается?

Я смотрю ему в глаза, долго выдерживая взгляд, пытаясь решить, сколько именно ему можно рассказать. Он знает мою семью, и я уверен, что дорожит ею. В конце концов, мы росли вместе, вместе вступили в Защитники и годами тренировались бок о бок. Если припереть меня к стенке, пожалуй, я назову его своим самым близким другом. Но достаточно ли этого, чтобы он хранил мои секреты от Карателя?

Должно быть достаточно.

— Я вообще не считаю ее монстром. Больше не считаю, — произношу я, не в силах больше сдерживать то чувство, что крепло с каждым проявлением доброты и сострадания Беа. Но это не единственная причина, побудившая меня заговорить. Если я хочу убедить Каллех насчет пропавших женщин, мне понадобится помощь того, кто пользуется ее расположением.

Гаррик останавливает лошадь, а его добродушно-насмешливое выражение лица сменяется чистейшим шоком.

— Ты ведь говоришь о Прачке, верно? О той самой женщине, что убила Марсайли?

Я напрягаюсь при этом имени, волна защитнического порыва поднимается изнутри, но не из-за Марсайли. Гаррик любил ее как сестру. Ее имя на его устах служит утешением. Защищать мне хочется именно Беа.

— Я знаю, как это звучит, но она совсем не то, во что нас заставляли верить.

Он качает головой.

— Я не понимаю. Ты о чем? Что, по-твоему, она не убивала Марсайли? Не убивала свою семью?

— Нет. — Мои руки сжимаются в кулаки, и я качаю головой. Как объяснить свои чувства Гаррику, если я и сам едва их понимаю? — Убивала. Она сама об этом говорила. Но это была не совсем она. В тот день ее разум надломился. Она ничего из этого не помнит. Думает, возможно, проклятие свело ее с ума, когда она сбежала.

Я снова подгоняю Сейбл. Гаррик следует за мной, но хранит молчание.

— Ты ведь знаешь о женщинах, которые пропадают? — спрашиваю я.

— Конечно. Что с ними? — в его голосе слышится настороженность.

— Я не думаю, что они вообще пропадают. Я думаю, они мертвы. Именно это я и сказал Каллех.

Гаррик равняет свою лошадь с моей. В его глазах читается недоверие, но я вижу, что он слушает.

— С Прачкой что-то происходит. Ей видятся исчезающие женщины. Одна из них, Бетти…

— Из нашей деревни?

Я киваю.

— Она исчезла больше недели назад. У Беа было видение с ней. Я видел его своими глазами. Ее взгляд остекленел, и она напевала эту странную песню. В ней не было никакого смысла. Я тряс ее. Выкрикивал ее имя, но она даже не вздрогнула, никак не отреагировала. А когда пришла в себя, в ее руках оказалась вещь из дома Бетти — портрет ее родителей. Я сразу их узнал.

Гаррик сильнее сжимает поводья.

— Ты уверен, что у нее его не было раньше?

— Уверен. Я сам обыскивал ее, когда приехал. У нее нет никаких вещей, и она прикована к берегу. Как бы она заполучила портрет родителей Бетти без какого-то магического вмешательства?

Гаррик выпрямляется в седле.

— Судьбы контролируют всю магию.

— Разве? — спрашиваю я.

Он каменеет, вскидывая подбородок, чтобы оценить меня взглядом, но я не отступаю перед его взором.

— К чему ты клонишь? — спрашивает он.

Мои плечи приподнимаются от его реакции, и я тщательно подбираю следующие слова.

— Я лишь говорю, что Беа стирала одежду Бетти. Значит, та мертва.