Кто знает, что случилось бы со мной, если бы не вмешательство Эмилио тем роковым июньским днем, когда я чуть не сбросил свою машину с обрыва в пьяном припадке ярости.

Меня бы здесь не было сегодня, не с Даникой.

Этот человек всегда был для меня большим отцом, чем моя собственная кровь. О, Эмилио.

Никто из нас не молодеет...

Мое тело раньше выдерживало столько наказаний, а я все равно просыпался на следующий день в порядке, пил кофе, будто ничего не случилось.

Столько боев. Столько убийств. Так много жестоких вещей, которые до сих пор преследуют мои сны, — я больше не хочу быть тем человеком. Мое тело не может этого выдержать. И мой разум тоже.

Я подозреваю, что мой разум никогда и не мог.

Я становлюсь обузой на поле боя, и эта мысль слишком тяжела.

Кто я, если не великий бесстрашный Дон Фера?

Я сжимаю кулаки по бокам, хрустя костяшками.

Даника смотрит на меня, но ничего не говорит, просто засовывает язык обратно в уголок рта и снова сосредотачивается. Что-то насчет чистых краев, сказала она раньше — что бы это ни значило.

Я не возражал, когда она предложила приукрасить мои ноги после ванны, ни когда она толкнула меня на пол, потянувшись за своим любимым оттенком золота.

Будто у нее нет забот в мире, Даника дует теплым воздухом на мои пальцы ног, щекоча маленькие волоски, прежде чем сесть, прищурившись, рассматривая мое отстраненное выражение.

— Еще один слой, и ты будешь красивым, как принцесса, — говорит она с особой энергией, которую, я знаю, она притворяется ради меня. Мои глаза продолжают блуждать по тонкой красной линии на ее животе, где лезвие придурка порезало ее вчера. К счастью, это была просто поверхностная рана.

Так близко. Слишком близко.

Я просто вздыхаю, кивая.

— Мы их достанем, детка. Это не твоя вина, — говорит Даника в миллионный раз, беря мою руку в свою и поднося ее к губам для нежного поцелуя.

Это действительно чувствуется как моя вина. — Я устроил беспорядок, — говорю я ей, снова отводя взгляд.

— Ты делаешь все, что можешь, любовь моя. — Она держит мою руку, прижимая ее к своей щеке.

— Как всегда, этого недостаточно. — Я стискиваю зубы, болезненные воспоминания о бесконечных разочарованиях моего отца пронзают мой разум.

Ничто никогда не было достаточно хорошим для него, особенно я. Он был бы так смущен тем, как я управлял этой семьей. Я никогда не был тем человеком, которого он хотел видеть.

— Мы составим новый план, — уверенно говорит Даника, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку, прежде чем снова опуститься на живот.

Успокаивающе наблюдать, как она рисует, движения маленькой кисточкой вверх и вниз — такие точные, такие осторожные. Я не знаю, поднимает ли это мне настроение, как было обещано, но и не вредит.

Я не заслуживаю ее; я знаю, что не заслуживаю. Такую красивую, такую молодую, такую заботливую. Даника не должна быть с таким бандитом, как я, но она здесь, голая на полу нашей спальни, заботится обо мне и пытается поднять мне настроение.

Она даже сделала мне тост раньше, чтобы запить обезболивающие. Конечно, он подгорел, и ей определенно стоит оставить готовку персоналу, но важег посыл. Я не помню, когда в последний раз кто-то, кто не был у меня в найме, предлагал мне еду дома.

— Вот и все, готово. — Даника выглядит весьма довольной собой, откидываясь назад, чтобы полюбоваться своей работой.

Я следую за ее взглядом и не могу не улыбнуться.

Мои пальцы ног выглядят нелепо — большие, волосатые — и золотые.

Но радость на ее лице стоит того. Никто, кроме нее (и, возможно, Алессио), никогда не видит мои босые ноги.

— Спасибо, любовь моя. — Я пытаюсь встать, но Даника быстро останавливает меня.

— Не смей! Я не позволю тебе испортить всю мою тяжелую работу.

Я смотрю на свои ноги, а затем снова на нее, озадаченный.

Даника ухмыляется, ее выражение меняется. Я знаю этот взгляд — она замышляет что-то недоброе.

— Ты не можешь двигать этими ногами, детка, — говорит она мне, соблазнительно поглаживая мое внутреннее бедро.

Я вздрагиваю от интимного прикосновения. Мой член подпрыгивает.

— Если хотя бы одна пылинка моей работы будет испорчена до того, как высохнет, ты проведешь остаток недели в клетке целомудрия, слышишь меня? — Ее голос игрив, но я не сомневаюсь, что ее угроза серьезна.

Я быстро киваю. — Да, Мисс.

— Руки на бедра, детка.

Я делаю, как велено, кладя руки на ноги, золотые пальцы ног на полу.

Для той, кто не хочет детей, Даника любит свои игры. Но я не жалуюсь. Это то, кто она есть, что делает ее собой.

Мы долго обсуждали возможность детей до этого; я был готов дать ей все, что она захочет. Но Даника не хотела моей спермы, по крайней мере, не для этого. Такая же упрямая, как и красивая, она всегда знала, что родительство — не ее путь. Это было облегчением для меня. Иметь ребенка-собаку было достаточно.

— Не двигайся! — напоминает мне Даника, прежде чем вскочить, чтобы что-то принести.