Он быстр, несмотря на свой размер. Лезвие задевает меня, когда я уворачиваюсь, разрывая ткань и плоть на моем животе.

Ослепительная боль расцветает на моем боку. Кровь немедленно пропитывает мою рубашку, но нет времени проверять, насколько все плохо.

Данте достигает нас, как ангел-мститель. Его движения — чистый хищник — никаких колебаний, никакой пощады. Нож в его руке исчезает в толстом горле русского преступника. Артериальная струя разлетается в воздухе, окрашивая серое утро в багровый.

Великан издает влажный звук, падая, его ледяные глаза расширяются от удивления, прежде чем становятся пустыми.

— Отступаем! Отступаем! — Голос Данте разносится над хаосом, команда прорезает выстрелы и крики.

Его рука находит мою, притягивая меня ближе. Я чувствую, как его сердце колотится о мою спину, когда он прикрывает меня своим телом. Он не спрашивает, все ли со мной в порядке; ответ не изменит того факта, что нам нужно убираться отсюда и как можно скорее.

Вокруг нас наш план растворяется в хаосе. Мы окружены, в меньшинстве, преданы. Выход кажется в милях отсюда, каждый шаг между здесь и безопасностью сулит еще больше крови.

Нам нужно двигаться. Сейчас.

Мой бок горит с каждым вдохом, кровь теплая на моей коже, но выживание на первом месте. Боль подождет.

Шаг первый — выбраться из этой ловушки живыми.

— Беги, Даника! — призывает Дон Фера, и я устремляюсь к выходу со всем, что у меня есть.

Вес невидимых глаз давит на нас, угроза пуль в наши спины очень реальна. Но мы не замедляемся, не оглядываемся.

Фургон Эмилио ждет у ворот, заблокированных грузовиками, — наш план побега из матово-черной стали.

Мы ныряем внутрь, когда пули прошивают воздух вокруг нас. Я спотыкаюсь, почти падаю, но Данте хватает меня вовремя, втаскивая внутрь.

Фургон срывается с места, прежде чем двери закрываются, унося нас из ловушки, в которую мы попали. Черт возьми.

Молча я тянусь к Данте, прижимая ухо к его вздымающейся груди, пока наши тела пытаются снова найти ровный ритм дыхания. Я так рада, что он здесь. Рядом со мной. Живой. Но мы далеки от безопасности.

Позади нас другие черные фургоны наполняются побежденными, истекающими кровью мужчинами в черном, когда мы отступаем.

Мы узнаем масштаб потерь позже.

Когда солнце поднимается выше в небе, адреналин начинает угасать, сменяясь горьким вкусом поражения и предательства.

Мое внутреннее чутье было верным — мне следовало прислушаться.

Но сейчас нет времени на сожаления.

Где-то в растущем свете наши враги празднуют победу.

Они будут праздновать недолго.

Помяните мое слово.

Ублюдки.

Глава четырнадцатая

Спад

(Данте)

Я внимательно слежу за движениями Даники, когда она покрывает мой ноготь на ноге золотым блестящим лаком точными мазками.

Я впервые крашу ногти на ногах, и я не уверен, как к этому отношусь, но у меня есть более серьезные заботы сейчас, чем цвет моих ногтей.

— Что думаешь? — улыбается Даника, встречая мой взгляд. Она лежит на животе на ковре в нашей спальне, голая, как и я.

Мы оба притворяемся, что не видим огромную эрекцию между моими ногами, когда я сижу, прислонившись спиной к холодной стене, колени подняты к потолку, позволяя ей делать свое дело.

Все болит, но я заставляю себя улыбнуться. — Хорошо.

Даника вздыхает и возвращается к работе, оставляя меня с моими мрачными мыслями.

К этому моменту она знает, что пытаться получить от меня более подробные ответы — вероятно, бесполезное занятие.

Вчерашняя провальная засада занимает слишком много места в моем сознании.

Я не могу думать ни о чем другом.

Так много глупых ошибок.

Нам вообще не следовало туда идти, по крайней мере, не так. Я подверг опасности жизни всех; резня была ненужной — семь человек, включая Маттео. Бля!

Мое тело болит в местах, о которых я не знал, что они могут болеть, и я молча проклинаю свою судьбу. Я больше не такой быстрый, как раньше. Я даже не смог спасти Данику вчера. Вот мысль, которая мучает меня больше всего, — моя медлительность почти стоила моей Королеве жизни.

Перед свидетелями я скоро должен буду поклясться защищать ее, но я не могу дать это обещание.

Мысль о том, что она чуть серьезно не пострадала вчера, все еще слишком тяжела. Второй раз менее чем за неделю... Я мучаю себя страхом, но не могу заставить себя произнести его вслух.

Даника просто сказала бы мне, что может защитить себя, что ей не нужен я для этого. Но это не облегчает тревогу, гложущую мои внутренности.

Даже спустя все эти годы я не могу избавиться от чувства вины. Раньше я напивался до беспамятства каждую ночь, чтобы заглушить ее. Но она всегда всплывала во время неизбежных похмелий, которые становились все более грязными после смерти Элены.