Бискотти наклоняет голову, его преданные глаза прикованы к моим, будто он понимает каждое слово.

— Да, знаю. Твоя мама сказала бы, что я параноик. — Я снова бросаю игрушку, наблюдая, как он прыгает за ней. — Но что-то не так. Я чувствую это в костях.

Динозавр возвращается на мои колени, немного более влажный, чем прежде. На этот раз я просто держу его, погруженный в мысли, пока Бискотти кладет голову на мое колено.

По крайней мере, кто-то в этой семье все еще верит, что я знаю, что делаю.

Это делает его одним из нас.

Глава одиннадцатая

Отвлечение

(Даника)

Мои ногти впиваются полумесяцами в ладони, когда я заставляю себя молчать. Пышный конференц-зал, который обычно служит нашей столовой, кажется слишком маленьким для всех этих эго — шесть Донов и их телохранители, воздух густой от сигарного дыма и вековых традиций.

В какой-то момент морщинистое лицо Дона Винчи искажается едва скрываемым презрением, когда он обращается к Данте. — Возможно, если бы ты тратил меньше времени на игру в семью... — Оскорбление висит в воздухе, как яд. Моя челюсть болит от скрежета зубов, желание защитить моего будущего мужа жжет в горле.

Но Данте не нуждается в моей защите.

Он медленно поднимается со стула, и температура в комнате падает на десять градусов.

Это не мой Данте — мужчина, который тает под моими прикосновениями, который шепчет итальянские любовные письма на моей коже, который так красиво подчиняется моей воле.

Это Дон Фера, и наблюдать, как он переходит в эту роль, все равно что смотреть, как обнажают меч.

— Осторожнее, старый друг. — Его голос несет мягкую угрозу оружия, обернутого в шелк. — Твой возраст дает тебе определенные привилегии, но не безграничные.

Это немного шокирует — видеть Данте таким. Иногда я почти забываю, кто он. Кем он был.

Мой дорогой Дон никогда не был слишком откровенен о своих прошлых грехах, но интернет полон предполагаемых преступлений — все эти слухи, эти шепчущиеся истории о телах, которые Дон Фера оставил после себя до того, как я узнала его. Глядя на него сейчас, не трудно представить. Я испытала на себе ярость, дикость, живущую в его костях.

Но он гораздо больше этого.

Эти мужчины видят только Дона, убийцу, легенду. Они не знают о мужчине, который стоит на коленях у моих ног, который отдает мне свою власть добровольно, который нашел искупление в подчинении.

Обе версии реальны — Дон и сабмиссив, убийца и любовник, монстр и мужчина.

Но сейчас командует не любовник.

Дон Винчи опускается обратно на стул, должным образом усмиренный. Глаза Данте на мгновение встречаются с моими через стол, вспышка тепла в зиме маски Дона Фера.

Встреча тянется с планами и контрпланами, союзами и угрозами. Наблюдая, как Данте ориентируется в этом смертоносном танце власти, я понимаю, почему ему нужна наша динамика дома. Без выхода эта работа сожрала бы душу любого — возможно, она уже сожрала. Но в нашей спальне, на коленях, он находит путь обратно к себе.

Я просто молюсь, чтобы цена власти не сломала его до этого.

Эта работа слишком чертовски напряженная; она пробуждает худшее в моем дорогом женихе. Как бы я хотела, чтобы он мог уйти, начать заново, жить той жизнью, которую он всегда хотел, но никогда не имел роскоши жить.

Но у меня нет решений, только заботы.

Когда встреча продолжается, Дон Марино, тот, с жидкой козлиной бородкой и страшной татуировкой на лице, продолжает странно смотреть на меня, но я не обращаю на него внимания. Бьюсь об заклад, он из тех придурков, кто считает, что место женщины на кухне. Что ж, у меня для него новости — я абсолютно дерьмово готовлю.

Но у меня есть другие навыки.

Когда Данте рассказывает им импровизированный план атаки, я внимательно слежу за реакцией каждого. Хотя я изначально была за немедленные действия, я все равно не могу избавиться от мысли, что это плохая идея; слова Эмилио продолжают проигрываться в моей голове.

Тогда опять же, все это плохая идея.

Но какой у нас выбор?

Что еще должны разрушить Волковы, прежде чем получат по заслугам?

К тому же, с таким количеством семей и армий, мы, конечно, справимся, правда?

Конечно...

Заседание затягивается на некоторое время, почти на три часа, пока угрюмые старые итальянцы наконец не уходят, их навязчивый одеколон остается в пространстве еще долго после их ухода.

Данте закрывает дверь за последним гостем, громко вздыхая то ли с облегчением, то ли с разочарованием, но я предполагаю, что и то, и другое.

Он выглядит невероятно обеспокоенным, рассеянно крутя перстни на пальцах, направляясь в свой кабинет под предлогом необходимости наверстать упущенную работу.

Я даю ему минутку, придумывая какой-то предлог о необходимости перекусить. Когда Данте в таком состоянии, ему либо нужно пространство, чтобы разобраться, либо что-то, чтобы отвлечь его. Я научилась давать ему несколько мгновений, чтобы понять, что именно.