Цоканье когтей Бискотти по деревянному полу возвещает о его прибытии, прежде чем он проталкивается в дверь. Он был особенно привязан к нам со вчерашнего дня, настороже.

Он направляется прямо к Данте, тыкаясь носом в его руку, пока мой дорогой мальчик наконец не улыбается.

— Видишь? Даже Бискотти знает, что ты ранен. — Я поднимаю бровь. — И он умнее нас обоих.

Данте вздыхает, но позволяет себя уговорить лечь на кровать.

Его попытка скрыть очередную гримасу, когда он садится, не остается незамеченной.

Я устраиваюсь позади него, пальцы нежно ощупывают уродливый синяк у него на затылке.

— Господи, дорогой, нужно приложить лед. — Опухоль стала хуже, чем вчера. — Почему ты не сказал раньше?

— Были более важные вещи, о которых нужно беспокоиться. — Его слова заканчиваются шипением, когда я нахожу особенно нежное место. — Другие Доны скоро будут здесь. Мы должны быть готовы.

— И тебе нужно иметь возможность поворачивать голову. — Я целую его в плечо. — Сиди.

На кухне жутко тихо, пока я собираю лед и чистое полотенце. Все кажется застывшим, будто весь дом затаил дыхание. Ожидая следующего взрыва, следующей атаки.

Я отгоняю эту мысль.

Пока нет.

Не сегодня.

Когда я возвращаюсь, Данте растянулся на животе на кровати, Бискотти свернулся калачиком у его бока. Голова нашей собаки покоится на пояснице Данте, эти выразительные глаза следят за моим движением. Охраняет, как всегда.

— Будет холодно, — предупреждаю я, устраиваясь рядом с ними. Самодельный компресс заставляет Данте резко вдохнуть, но он не отстраняется.

Мы остаемся так на некоторое время, единственные звуки — довольные вздохи Бискотти и редкое капание тающего льда.

Моя свободная рука перебирает волосы Данте, замечая седину, начинающую проступать сквозь черноту у висков. Когда это случилось?

— О чем ты думаешь? — бормочет он в подушку.

— Что нам нужно заказать пиццу. — Слова удивляют даже меня, но внезапно это все, чего я хочу, — что-то нормальное, что-то, что не имеет отношения к провалившейся свадьбе, русским угрозам или семейным обязательствам.

Данте поворачивает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, в его зеленых глазах мелькает веселье. — Пиццу?

— С двойным сыром. И с теми фаршированными корками, которые ты притворяешься, что ненавидишь, но всегда воруешь у меня с тарелки.

— Я не... — начинает протестовать он, но хвост Бискотти, стучащий по кровати, заставляет нас обоих рассмеяться.

— Даже собака знает, что ты врешь, Дон Фера.

Его рука находит мою, нежно сжимая. — Тогда пицца. Но, ради бога, пожалуйста, не заказывай снова с ананасом. Это оскорбление моего народа. Моя мать перевернулась бы в гробу.

— Ты можешь его снять, — дразню я.

— Это отвратительно, — настаивает Данте, но все равно заказывает мне мою любимую комбинацию с беконом и ананасом. Как будто он мог мне отказать, ха!

Остаток дня проходит в тумане нарочитой нормальности, которой у нас не было неделями, пока свадебное планирование захватило дом.

Мы едим в постели, свежие простыни уже собирают жертвы нашей импровизированной трапезы. Тянущиеся нити расплавленного сыра натягиваются между кусками, бросая вызов гравитации, пока не рвутся.

Данте пытается сохранить достоинство, промокая рот салфеткой, но есть что-то чудесно человеческое в том, чтобы наблюдать, как Дон Фера борется с упрямой моцареллой. Он продолжает говорить мне, что пицца не должна содержать столько сыра, но он не мешает мне заказывать ее.

— У тебя соус... — Я указываю на уголок его рта. Когда он промахивается, я наклоняюсь, чтобы снять его поцелуем, чувствуя вкус томатов, трав и его самого.

Голова Бискотти появляется между нами, как по команде, его умоляющие глаза работают на полную мощность. — Нет, — твердо говорит Данте, а затем немедленно противоречит себе, предлагая корку. — Только в этот раз, — добавляет он так, будто не говорит это каждый раз.

— Ты становишься мягким, Дон Фера, — дразню я, наблюдая, как наша собака деликатно принимает угощение, слюна стекает по ее подбородку.

— Клевета. — Но улыбка Данте нежна, даже когда он пытается подавить зевоту. Обезболивающие начинают действовать — я вижу это по легкому блеску его глаз, по тому, как его плечи наконец расслабляются.

Я включаю на телевизоре боевик. Сплошные взрывы и погони. Такой, где герои всегда побеждают, а насилие мультяшно настолько, что кажется ненастоящим. Ничего похожего на реальность. Ничего похожего на вчерашний день.

Данте некоторое время борется со сном, изредка комментируя невозможную физику трюков. Его слова становятся медленнее, тише, пока совсем не прекращаются. Его голова опускается мне на плечо, дыхание выравнивается до ритма, который я знаю лучше собственного сердцебиения.

Бискотти устраивается у наших ног, победитель в битве за корку, бдительный даже в этом мирном моменте.