Раньше велись бесконечные войны за порты, пока Фера не договорились о мире почти два десятилетия назад. Мой отец никогда бы не согласился на белый флаг, но я не мой отец. Если бы он уступил раньше, возможно, моя мать была бы еще жива.

— Торговля людьми — грязный бизнес, — добавляет Дон Греко, и все, кроме Дона Винчи, кивают. Мы все знаем, что у него есть побочный бизнес в аналогичной сфере, но у семей есть негласное правило не вмешиваться.

Мужчины начинают перешептываться друг с другом на приглушенном итальянском, разбегаясь по отдельным направлениям.

— Silencio!10 — командую я своим низким голосом, заставляя их успокоиться.

Вставая, я возвышаюсь над ними всеми, когда говорю.

Доны замолкают.

— Каков твой план, Дон Фера? — Это Дон Марино задает вопрос, который у всех на уме.

— Мы ждем подходящей возможности.

Дон Винчи вскакивает. — Мы ждали достаточно долго...

— Сядьте, per pavore11. — Мой голос густой. Мне плевать, сколько ему лет, мой дом, мои правила.

Он садится.

— По данным нашего контакта, в среду они загружают новую партию женщин. В эти дни там много суеты, много людей приходит и уходит, и это наш лучший шанс проникнуть внутрь.

У семьи Фера много контактов и информаторов. Этот конкретный должен огромный долг моей семье. Много лет назад я оплатил обучение его сына, чтобы помочь ему стать врачом.

Долгое время я серьезно относился к своей работе Дона — каждый, кто садился в моем кабинете, умоляя о помощи семьи Фера, был услышан.

После смерти Элены работа была моим всем. Я не мог спать, я не мог позволить чувству вины утопить меня в каждый час бодрствования. Поэтому я открыл двери и впустил всех. Плачущие старушки, умоляющие о пощаде для своих сыновей, попавших в банды, молодые женщины с жестокими мужьями, которым некуда было обратиться, откровенные бандиты, связавшиеся не с теми людьми, — я выслушивал их всех и делал все, что мог, для наших людей, нашего сообщества.

Это никогда не убирало боль, грызущую вину, чувство, что это все моя вина, что она мертва, что наш нерожденный сын никогда не будет жить.

Но затем появилась Даника и дала мне другую причину вставать по утрам. Другой способ искупить свои грехи.

— Ты можешь взять столько моих людей, сколько тебе нужно, — предлагает Дон Греко, возвращая меня к текущему разговору.

— И от Антонио тоже.

Семьи все обещают свои армии, стремясь избавиться от русской заразы, которая портит наше хрупкое равновесие.

У них нет причин доверять мне, но еще меньше причин для недоверия. Я всегда был человеком слова, человеком, который помогал любой семье, которая приходила к нему.

Остаток встречи посвящен формальностям, обсуждению предполагаемых мер безопасности в портах, количества людей, которые нам понадобятся.

Реальность такова, что у нас есть только два дня на подготовку.

Это немного.

Не говоря уже о логистике, я не уверен, что двух дней будет достаточно, чтобы привести мое тело в порядок. Меня ломает, тошнит, я невероятно устал.

Но я не упоминаю о своих недугах, конечно же нет.

Я просто крепко пожимаю руки Донам, когда они уходят, целую их в щеки и обещаю каждому, что ситуация будет улажена быстро.

Как же я глуп.

Когда последняя рука пожата и последний гость выпровожен, я поднимаюсь наверх, в свой кабинет, а Даника исчезает на кухне в поисках перекуса. Мне нужно время подумать.

Моя голова пульсирует от тяжести сегодняшних переговоров, напряжения от натянутых улыбок и скрытых угроз, все еще тяжелых на моих плечах.

Я ослабляю верхнюю пуговицу рубашки, погружаясь в кресло.

Другие семьи могут проявлять уважение в лицо, но их глаза говорят о другом.

Они думают, что я становлюсь мягким.

И это опасно.

Знакомый цокот когтей по деревянному полу возвещает о прибытии Бискотти, прежде чем его голова появляется в дверном проеме. Во рту у него та нелепая пурпурная игрушка-динозавр, которую купила Даника.

— Не сейчас, piccolo12, — бормочу я, но он игнорирует мой протест, подходя и роняя игрушку прямо мне на колени. Когда я не реагирую сразу, он подталкивает мою руку влажным носом.

— Ты такой же упрямый, как твоя мама, знаешь? — Слова выходят грубее, чем я хотел, но Бискотти просто виляет хвостом, не смущаясь моим тоном. В этом прелесть собак — им все равно на политику, игры власти, маски, которые мы носим.

Несмотря на себя, я поднимаю динозавра. Одно нажатие — и его нелепый писк разносится по моему кабинету. Все тело Бискотти виляет от восторга.

Пять минут, — говорю я себе. Пять минут на игру с собакой, прежде чем вернуться к роли Дона Фера.

Игрушка летит через комнату, и Бискотти мчится за ней, его когти скребут по деревянному полу. Он приносит ее обратно, с такой гордостью роняя мне на колени, будто только что решил все мои проблемы.

— По крайней мере, кто-то здесь счастлив, — говорю я ему, почесывая за ушами. — Но между нами, приятель, эта засада, которую мы планируем? От нее разит хуже, чем твое дыхание.