Напоследок я рассказал о последней битве — о том, как в одиночку сошёлся с правой рукой предводителя врагов и одолел его одной лишь силой духа и сталью. Дети захлопали и радостно закричали, а Зара сияла, глядя на меня, и с тихой гордостью накрыла мою руку своей.

— Ну же, мои дорогие, — сказала она, поднимаясь. — Уже поздно.

— Нет! — запротестовала Фрейя, надув щёки. — Ещё папиных историй! И подарки от папы!

— Утром, моя сладкая, — тихо рассмеялся я, поднимаясь и подхватывая на руки Фрейю и Тове.

Зара собрала остальных троих, и вместе мы отправились к спальному месту — уютному уголку с приподнятыми лежанками, устланными толстыми мехами. Дети забрались в постели и тесно прижались друг к другу, словно волчата, переплетясь руками и ногами, а их смех постепенно сменился зевками.

— Ты опять уедешь? — спросила Ревна, и из-под мехового одеяла её голос прозвучал совсем тихо. — Мы всегда так скучаем по тебе, когда тебя нет.

— Не думаю, — пробормотал я, проводя рукой по её шелковистым кудрям.

— Ура! — воскликнула Астрид. — Папа остаётся!

— На какое-то время, — сказал я, подтыкая одеяло ей под подбородок.

Когда дети уснули, мы с Зарой вернулись в главный зал. Мы устроились перед очагом, огонь отбрасывал блики на меховой ковёр, а тепло окутывало нас, словно плащ.

— Я рада, что твой набег прошёл удачно, — тихо сказала она, взяв меня за руку.

— Славная была битва, — ответил я. — А чем ты занималась, пока меня не было? — Я поднёс её пальцы к губам и поцеловал каждый по очереди.

Она отвела мои косы от лица и погладила меня по челюсти.

— Скучала по тебе. А чем, по-твоему, я ещё занималась?

В её словах звучала нежность, но за ней таилась тень.

— Я тоже по тебе скучал, — сказал я, большим пальцем рисуя сердечко на её порозовевшей щеке. — Но уверен, ты не только тосковала по мне, — добавил я с дразнящей улыбкой.

— Конечно, — с лёгким смешком ответила она. — Я лечила больных. Присматривала за детьми. За скотом. За садами… Когда тебя нет, дел всегда слишком много.

Её улыбка померкла, а между бровей залегла едва заметная складка.

Я разгладил её большим пальцем.

— Что тебя тревожит, любовь моя?

Она замешкалась, а затем выдохнула:

— Некоторых пациентов мне не удалось спасти. — Она помолчала. — Мне пришлось убить их… и вдохнуть их души.

Зара, как и я, была тьмой.

Никто из нас до конца не понимал проклятия, которое мы несли, — мы знали лишь, что оно требовало крови. Чтобы выжить, ей приходилось убивать. И хотя она ненавидела это, ей приносило утешение прекращать страдания тех, кого уже невозможно было спасти. Она исцеляла всех, кого могла. Остальных… милосердно провожала в загробный мир, окутывая их смерть тенью.

— Не терзай себя чувством вины, — мягко сказал я. — Мы делаем то, что должны. Ты прекращаешь мучения тех, кого уже не спасти. Избавляешь их от бессмысленных страданий. А я… — Я пожал плечами. — Я убиваю тех, чьи жизни не стоят того, чтобы их проживать.

Я подполз к своей сумке у очага и достал привезённый для неё подарок, завёрнутый в мягкую кожу. Вернувшись к Заре, я вложил свёрток ей в ладони и прижал их к её сердцу.

Её глаза засияли, когда она развернула кожаный мешочек и достала ожерелье — рубин и лунный камень мерцали рядом, словно кровь и лунный свет.

— Ох! Какое красивое!

— Позволь, — пробормотал я, заходя ей за спину и застёгивая тонкую золотую застёжку у неё на шее.

Но стоило моим пальцам коснуться её кожи, как в сознание без предупреждения ворвалось мрачное видение. Это ожерелье — именно это — обвивало шею другой женщины, незнакомки. Её глаза сияли, словно угасающие звёзды, источая тьму, которая была глубже самого Хельхейма. У меня перехватило дыхание. Видение исчезло так же внезапно, как появилось.

Откуда это взялось?

Я заставил себя отбросить эту мысль, цепляясь за настоящее — за Зару, мою жену, мою тень и мой свет.

Я благоговейно поцеловал её в шею, а затем развязал платок, которым она покрывала медово-золотистые волосы. Они рассыпались по плечам тёплым шёлком.

— Бальтазар, — выдохнула она, когда я потянулся к фибулам, скреплявшим её платье-фартук. Пальцы нащупали прохладный металл, и я начал расстёгивать их одну за другой.

Я снял с неё платье, обнажив мягкую льняную тунику, облегавшую тело словно вторая кожа. Кончики моих пальцев скользнули под вырез, очертили тонкие выступы ключиц, а затем опустились ниже, к тёплой впадинке у основания горла. Я не прикасался к ней несколько месяцев — долгих месяцев мучительного, свирепого желания. Но сегодня я не хотел набрасываться на неё, словно дикарь. Сегодня я хотел наслаждаться ею — медленно, не торопясь, пока каждый сантиметр её тела не задрожит подо мной.