— Нет, дитя моё, — сказал он. — Это не так. И моего решения я не изменю.

Он развернулся, полы его одежды взметнулись за спиной, словно занавес, опускающийся в конце представления.

Дверь захлопнулась.

Щёлк.

Засов встал на место. Этот звук эхом разнёсся по комнате, словно приговор.

Я забилась среди моря шёлка и ярости, мечась в роскошных простынях, словно они душили меня. Я вырвалась из них, тяжело и прерывисто дыша. Перед глазами всё окрасилось красным.

Я бросилась к столику, схватила тяжёлый металлический подсвечник и изо всех сил швырнула его через всю комнату.

Он с оглушительным металлическим грохотом врезался в стену, расколов деревянную панель и забрызгав пол расплавленным воском.

А затем — тишина.

Я стояла, тяжело дыша, посреди разгрома, устроенного собственной яростью. Грудь вздымалась, волосы растрепались, и одна-единственная истина поднялась во мне, словно шёпот, принесённый ветром и пламенем⁠.

Я не позволю запереть себя в клетке.

Каждый нерв в моём теле кипел от ярости. Как они смеют? Как смеют запирать меня, словно какую-то хрупкую безделушку, слишком нежную, чтобы вкусить этот мир? С утробным рычанием, больше звериным, чем человеческим, я бросилась к двери и рванула ручку. Заперто.

В отчаянии я заколотила кулаками по двери, крича в густую, неподвижную тишину.

Когда никто не ответил — ни шагов, ни пощады, — я сползла на пол, дрожа всем телом. Огонь внутри меня поутих, но не погас.

Я оставалась лежать в этой тишине лишь мгновение.

А потом поднялась.

Что-то внутри меня изменилось. Родилась тихая решимость. Та самая, из которой рождаются революции и руины.

Я повернулась к шкафу. Внутри сияло белое шёлковое платье, светлое, словно лунный свет, маня меня, как обещание. Я благоговейно открыла дверцы, надела платье и повернулась к зеркалу.

Оно облегало меня так, словно было сшито для меня и ни для кого больше.

Шёлк струился вокруг тела, когда я закружилась, подол ловил свет. Я выглядела дочерью благородства и греха — невинностью, облачённой в бунт.

Медленно я снова сняла платье и повесила его на вешалку, стараясь не помять ткань. Тихо закрыла дверцы шкафа, словно один неверный звук мог пробудить проклятие, всё ещё витавшее над этим домом.

Я босиком подошла к окну и опёрлась на подоконник.

Внизу до самого горизонта тянулись залитые солнцем, мерцающие виноградники. Вдалеке среди лоз хромал Франческо, и казалось, сама боль окутывала его фигуру тенью.

Я поморщилась. Затем перевела взгляд на поместье Коста. Сквозь деревья виднелась мраморная крыша, словно дразня меня.

Сегодня вечером я буду там.

Смогу ли я незаметно добраться до дома Рауля? Возможно. Может быть, мне даже удастся уговорить его дать мне один из отцовских ядов — что-нибудь незаметное. Что-нибудь такое, от чего мои родители почувствуют себя плохо и ничего не заподозрят, пока я буду исчезать в ночи.

Это было опасно. Безрассудно. Восхитительно.

Мой взгляд скользнул по крутому скату крыши. Сланцевые плитки мерцали на солнце — гладкие и безжалостные. Сердце забилось быстрее. Но страх лишь делал возбуждение острее.

Глубоко вдохнув, я приподняла длинную юбку и заправила ткань за пояс. Пальцы дрожали — не от сомнений, а от предвкушения.

Я всегда гналась за острыми ощущениями. И сейчас всё было точно так же.

Я встала коленями на подоконник. Летний ветер ласкал мою нежную кожу, резко контрастируя с прохладным камнем подо мной.

Я осторожно распахнула окно и выдохнула.

А затем выбралась на сланцевую крышу, оставив солнце за спиной и чувствуя, как в венах пылает огонь бунта.

День был прекрасен — настолько прекрасен, что это казалось почти жестоким. Солнце заливало мир золотом, и с каждым осторожным шагом по крыше мою грудь наполняла странная, дикая радость.

Будто свет наложил на меня какое-то заклятие, выпарив весь страх и затопив сознание такой ясностью цели, какой я прежде никогда не знала.

Я смогу.

Я сделаю это.

Даже если ради этого придётся сбежать из собственного дома, словно воровке средь бела дня.

Осторожно я двинулась по наклонной крыше, тщательно выбирая каждый шаг на раскалённых сланцевых плитках. Добравшись до края, я остановилась и посмотрела вниз, на сад. От высоты желудок ухнул куда-то вниз. Голова закружилась, и я присела, прижав ладони к плиткам, чтобы вернуть себе равновесие.

Когда головокружение прошло, я наклонилась вперёд, разглядывая шпалеру под окном — старую деревянную решётку, увитую плющом и закреплённую там, где камень смыкался с кирпичной кладкой.

На вид она была прочной.

Но наверняка я узнаю лишь тогда, когда проверю.

Оглядевшись и убедившись, что внизу никого нет, я легла на живот и свесила ноги через край. Носки туфель нащупывали опору, и когда под ними оказалось дерево, я вцепилась в край крыши и осторожно перенесла вес на шпалеру.

Она выдержала.