Он, пошатываясь, двинулся в мою сторону, и его глаза пылали огнём — в них больше не было любви, лишь ненависть. Чистая, праведная ненависть.

— Ты! — выкрикнул он сорванным голосом. — Твоя ложь не останется безнаказанной. Ты будешь гореть в вечном пламени ада.

Брызги слюны упали на траву у моих ног.

Я попятилась, ноги дрожали. Холод пробежал по позвоночнику и туго скрутился в животе.

И всё же он выпрямился.

Несмотря на раны и унижение, Франческо поднял голову и пошёл прочь. Каждый шаг причинял ему мучительную боль, но в том, как он возвращался к амбару, было что-то величественное — достоинство окутывало его, словно доспехи, даже когда кровь за ним пропитывала землю.

Я побежала. Больше не могла на это смотреть.

Вернувшись в дом, я взлетела по лестнице, бросилась на кровать и сломалась. Я рыдала, пока не заболело горло и всё тело не начало содрогаться.

Потолок над головой расплывался сквозь слёзы, и как бы крепко я ни зажмуривалась, меня преследовало лицо Франческо — пепельно-бледное, бесстрастное, лицо человека, которого предали окончательно и бесповоротно.

Я совершила нечто непростительное.

Я извратила правду, превратив её в орудие мучений, уничтожила хорошего человека и смотрела, как он истекает кровью, пока сама пряталась в тени.

И в самых тёмных уголках души я осознавала самую страшную истину⁠—

На одно короткое, чудовищное мгновение…

Мне это понравилось.

Теперь, оставшись одна в своей маленькой, душной комнате, я могла лишь цепляться за чувство вины, пока оно выедало меня изнутри.

Исправить уже ничего было нельзя.

Сбежать от этого тоже.

Оставалось лишь эхо проклятия Франческо…

И тишина, наступившая после.

Тем вечером, когда солнце уже давно истекло кровью за горизонтом, я снова тайком выбралась из дома, чтобы увидеться с ним.

Томазо.

Моим другим любовником.

Несмотря на свою юность и неопытность, я безрассудно, по-глупому в него влюбилась. Ему было двадцать восемь, мне — шестнадцать. Он был опытным, обаятельным, искушённым в жизни так, что рядом с ним я чувствовала себя старше своих лет. Когда он говорил о политике, литературе или делах других стран, я ловила каждое слово, опьянённая его голосом и иллюзией того, что принадлежу его миру.

Я тихо постучала в дверь его городского дома, знакомый позолоченный молоток холодил пальцы. Не дожидаясь ответа, я вошла сама.

— Алина, — воскликнул он, выходя из гостиной с тёплой улыбкой и распахнутыми объятиями. — Я скучал по тебе, моя дорогая.

Он заключил меня в объятия. От его идеально уложенных гладких, чёрных как эбен волос едва заметно пахло помадой. От камзола тянуло сандалом и дымом.

Я растаяла в его руках. Ужасы этого утра снова хлынули на поверхность.

— О, Томазо… — прошептала я сквозь слёзы, голос надломился. — Прошлой ночью на меня напали. Конюх… Франческо. Он изнасиловал меня… Это было ужасно.

Томазо напрягся, его лицо исказилось от потрясения и ярости.

— Бедная моя девочка, — произнёс он с тревогой в голосе. — Это немыслимо. Кто-нибудь видел? Тебе кто-нибудь помог? Ты ранена?

Я покачала головой, всхлипывая и ещё сильнее прижимаясь к его груди.

— Никто не видел. Слава богу… но мне было так страшно. Когда отец потребовал от него ответа, Франческо осмелился солгать — сказал, что любит меня. Что хочет на мне жениться.

Руки Томазо крепче обвились вокруг меня, словно защищая.

— Бедняжка, — пробормотал он, целуя меня в висок. — Какая мерзкая тварь. Прикоснуться к тебе… вообразить, будто он тебя достоин…

Он повёл меня в гостиную, поддерживая так бережно, словно я могла разбиться.

— Идём, — мягко сказал он. — Тебе нужно сесть. С тебя и без того более чем достаточно.

Комната для развлечений утопала в роскоши, залитая тёплым сиянием свечей. Стены мерцали венецианской штукатуркой глубоких, насыщенных оттенков, придавая помещению томную, почти порочную теплоту. Тяжёлые портьеры из багрового бархата обрамляли высокие окна, и в их складках играли отблески пламени от канделябров над головой.

В центре комнаты стоял большой стол из тёмного красного дерева, по краям украшенный изящной резьбой — завитки переплетались, словно вечно цветущие лозы. Вокруг него возвышались кресла с высокими спинками, обитые кроваво-красным бархатом и источавшие одновременно элегантность и угрозу. Воздух был густо пропитан ароматами выдержанного вина, горящего дуба и одеколона Томазо — тёплого мускуса с примесью чего-то более опасного.