Но каждой клеточкой тела чувствовала: если наши пути пересекутся…

Моя жизнь уже никогда не будет прежней.

И это до ужаса меня пугало.

ГЛАВА 3

АЛИНА

 

На следующее утро я проснулась с улыбкой на губах и радостным предвкушением в груди.

Сегодня вечером я отправлюсь на бал-маскарад Пьетро Косты — вечер, окутанный тайнами, скрытый под маской порока, о котором шептались по углам самых закрытых салонов Флоренции.

Я лениво потянулась под льняными простынями, позволяя солнечным лучам растекаться по коже, словно тёплый мёд. Накинув халат, я на цыпочках пересекла мраморный пол и прокралась в мамины покои.

Её шкаф возвышался передо мной, словно сокровищница элегантности и власти. Я осторожно открыла его, вдыхая нежный аромат розовой воды и шёлка.

Все её платья шили на заказ лучшие мастера Флоренции. А поскольку сложением мы почти не отличались, я точно знала, что ищу.

Светлое платье — из белого шёлка, такого нежного, что он мерцал, словно лунный свет. От него одновременно веяло роскошью и опасностью. Я прижала платье к груди, чувствуя, как трепещет сердце, а затем тихонько унесла его в свою комнату, спрятав в шкафу.

Я спустилась по винтовой лестнице, скользя кончиками пальцев по прохладным железным перилам, и вошла в столовую, где уже подавали завтрак.

— Доброе утро, папа, — ласково произнесла я и поцеловала его в край покрытой сединой челюсти.

Он что-то буркнул, не отрывая глаз от газетного листа.

— Доброе утро, Mammina (прим. пер. итал. — Мамочка), — сказала я, обойдя стол, чтобы нежно поцеловать её припудренную щёку.

— Доброе утро, Fragolina, — с мягкой улыбкой ответила она, называя меня своим любимым ласковым прозвищем — «маленькая клубничка». Оно окутало меня, словно лёгкий шарф, — родное и нежное.

— Ешь, ешь, — поторопила она, указывая на щедро накрытый стол: тёплые сконы4, взбитое масло, нарезанные фрукты и слоёная выпечка, благоухающая ванилью и цитрусами.

Я взяла скон и щедро намазала его золотистую корочку мармеладом. Стоило мне откусить кусочек, как по позвоночнику прокатилась волна возбуждённого предвкушения. За окном утреннее солнце окрасило небо золотистым румянцем. Казалось, весь мир ожил.

Сегодня вечером, подумала я, всё изменится.

Мама осторожно разбила скорлупу яйца всмятку и аккуратно зачерпнула ложечкой яркий желток. Затем подняла на меня глаза.

— Отчего ты сегодня в таком прекрасном настроении, дитя моё?

Я проглотила кусочек, едва не сияя от восторга.

— Томазо пригласил меня на бал-маскарад Пьетро Косты, — объявила я. — И я пойду!

Тишина обрушилась, словно лезвие гильотины.

Мамина ложка замерла на полпути ко рту. Папа опустил газету.

Они посмотрели на меня — холодно, непроницаемо.

— Нет, — сказала мама, и её голос прозвучал резче, чем я ожидала. — Ты не пойдёшь на эту вечеринку.

Папа с хирургическим спокойствием сложил газету.

— Мы с твоей матерью пойдём туда вдвоём, — сухо произнёс он. — И это не обсуждается.

— Нет! Вы не можете так со мной поступить! — завизжала я и с такой силой ударила кулаками по столу, что задребезжали столовые приборы. Ярость вспыхнула во мне, словно лесной пожар. Я вскочила на ноги, тяжело дыша и едва сдерживая бушующую внутри бурю.

— Ты не сможешь меня остановить!

— Ещё как смогу! — взревел папа.

Он одним резким движением поднялся с кресла, схватил меня за руку и железной хваткой вытащил из столовой.

Я брыкалась, вырывалась, сквозь стиснутые зубы выкрикивала его имя — всё было бесполезно. Его хватка не ослабевала.

— Когда-нибудь ты ещё скажешь мне спасибо, — пробормотал он, таща меня вверх по лестнице. — Я делаю это ради твоего же блага, дочь.

А затем одним толчком отбросил меня на кровать, и шёлковые простыни опутали меня, словно паутина.

— Одно дело — оберегать твою добродетель, — произнёс папа напряжённым голосом, в котором боролись противоречивые чувства. — И совсем другое — позволить тебе отправиться на бал разврата и бесстыдства.

Он возвышался в дверном проёме — высокий, непреклонный, словно его последнее слово было высечено в камне.

— Я уже взрослая! — закричала я, поднимаясь на колени.

— Тебе шестнадцать, — ответил он уже тише, и в голосе прозвучала печаль. — Ты ещё ничего не знаешь о мире, piccolo uccello (приме. пер. итал. — Маленькая птичка).

Он всматривался в мои глаза, и на одно мгновение я заметила, как его решимость дрогнула. Суровая маска чуть приоткрылась. Его губы разомкнулись, словно он хотел сказать что-то ещё, но промолчал.

Мне этого было достаточно.

Я нанесла удар — словами, острыми и холодными.

— Соседская дочь вышла замуж в пятнадцать. А я уже гораздо взрослее, чем она когда-либо была.

Челюсть папы напряглась. Вся промелькнувшая было мягкость исчезла, словно дым.