— Ты прикоснулся к моей дочери, — обвинил он, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты думаешь, что можешь осквернить то, что принадлежит мне?

Прежде чем Франческо успел ответить, кулак врезался ему в челюсть, резко откинув голову в сторону. Из разбитой губы брызнула кровь, он пошатнулся, но папа не остановился.

Ещё один удар — в живот.

Франческо согнулся пополам, закашлялся, но его тут же схватили за горло и рывком выпрямили.

— Она была невинна! — взревел мой отец. — А ты — грязь из моих конюшен — взял её, как вор среди ночи!

Тогда Франческо попытался сопротивляться — бросился вперёд, отчаянно размахивая руками, движения были резкими, беспорядочными, — но ему не хватало сил. Отец перехватил его запястье на полпути и врезал кулаком по рёбрам, заставив отшатнуться.

— Я не причинял Алине вреда! — выдохнул Франческо, пятясь назад. — Всё было не так… пожалуйста, просто выслушайте⁠—

Он едва успел договорить, как отец ударил снова, на этот раз тыльной стороной ладони, резко повернув его голову в сторону. Из рассечённой губы закапала кровь.

— Ты ещё смеешь произносить её имя? — прорычал отец, схватил его за рубашку и с такой силой впечатал в стену, что штукатурка треснула. — Ты не будешь ничего объяснять. И вообще говорить не будешь!

Франческо рухнул на пол, кашляя и ошеломлённо моргая. Но даже тогда попытался подняться, одной рукой слабо прикрываясь.

— Пожалуйста, — прохрипел он. — Она… она сама попросила меня⁠—

Сапог врезался ему в рёбра.

Снова.

И снова.

А отец всё приближался, с убийством в глазах.

— Вон! Пока я не прикончил тебя, как животное, которым ты и являешься! — проревел папа, и голос сорвался от силы собственной ярости. — Грязная свинья! Чтобы я больше никогда не видел здесь твою морду!

Он вытолкал Франческо наружу, продолжая осыпать его проклятиями, пока всё снова не погрузилось в тишину.

Я сидела на диване и смотрела, дрожа всем телом от того, что сама привела в движение. Снаружи силуэт Франческо растворился в ночи, поглощённый темнотой за амбаром.

В комнате воцарилась тишина. Слышно было только потрескивание огня и моё тихое, поверхностное дыхание.

Дым висел в воздухе, смешиваясь с запахом моей лжи.

— Что с ним будет, папа? — спросила я едва слышно.

Он повернулся ко мне. Взгляд был суровым, но в нём всё ещё теплилась отцовская нежность.

— Конюший ждёт его в амбаре, — сказал он. — На рассвете Франческо выпорют.

У меня перехватило дыхание.

Я не могла ни говорить, ни двигаться. Внутри всё застыло — я оказалась в ловушке собственной лжи, которую уже невозможно было забрать назад.

И всё же я заставила голос надломиться и позволила рыданиям захлестнуть меня.

— О, спасибо, папа, — всхлипнула я, снова прижимаясь к нему. — Спасибо, что защитил меня.

Он вновь обнял меня и ласково погладил по волосам, как любящий отец.

А я…

Я смотрела в огонь, наблюдая, как он горит.

Я уткнулась лицом в его грудь и позволила пролиться ещё нескольким слезам.

Утреннее солнце медленно поднималось над горизонтом, его золотой свет разрезал прохладный туман, словно клинок. Я бесшумно выскользнула из дома, осторожно ставя каждый шаг и едва заметно дыша. Сердце бешено трепетало, словно тысяча птиц билась о прутья клетки, пытаясь вырваться наружу.

Через двор вывели Франческо.

Он был без рубашки, руки туго связаны за спиной, мышцы плеч напряжены до предела. Его привязали к дереву, грубая кора впивалась в кожу, а я проскользнула за амбар и вжалась в тени, словно надеялась, что они поглотят меня целиком.

В нескольких футах от него стоял конюший — молчаливый, мрачный, с длинным плетёным кнутом в руке. Тот блеснул в лучах утреннего солнца — уродливый, жестокий, будто живой.

Лицо Франческо застыло в маске молчаливого неповиновения, но даже с того места, где я стояла, я чувствовала исходящий от него волнами страх.

А затем — хлёсткий удар.

Первый удар пришёлся по спине с тошнотворным звуком. Франческо дёрнулся, но не закричал. На его спине раскрылась ярко-красная полоса, резко выделяясь на бледной коже.

Я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови, а слёзы свободно текли по щекам. С каждым ударом его тело вздрагивало. Хлопок кнута разносился по двору, словно гром, снова, снова и снова.

Время исказилось, каждая секунда растягивалась в вечность.

Конюший действовал беспощадно и механически. И наконец, спустя, казалось, целую вечность, остановился.

Не произнеся ни слова, он развязал верёвки и ушёл, а кнут свисал у его бока, словно только что насытившаяся змея.

Франческо рухнул на землю — окровавленная груда из плоти и разбитой гордости. Он не двигался.

Долгое время он лежал совершенно неподвижно.

Затем всё же заставил себя подняться. Его тело дрожало. Кровь стекала с воспалённых рубцов, прорезавших кожу. А потом он посмотрел на меня.