По обоим концам комнаты, словно часовые, стояли два богато украшенных резных сундука. На одном была изображена битва — поле, усеянное павшими воинами, мечи, навеки застывшие в момент столкновения. На другом — великая охота: оленьи рога, гончие и закутанные в меха мужчины с высоко поднятыми копьями. Пространство между ними поражало великолепием. Огромные пейзажи и строгие портреты в позолоченных рамах взирали со стен, а тяжёлые гобелены изображали ангелов, змеев и богов, навечно запертых в священной борьбе.

В углу потрескивал огромный каменный камин, языки пламени переливались золотом и оранжевым. Над ним возвышалось большое зеркало, в мельчайших подробностях отражавшее комнату; посеребрённое стекло обрамляла затейливая латунная рама с резными херувимами и плющом. По обе стороны от очага стояли два глубоких кресла, и их кремовая обивка мягко контрастировала с тёмной палитрой комнаты.

Но главным украшением комнаты был диван — настоящий шедевр мебельного искусства. Изогнутый полумесяцем каркас из красного дерева сиял в свете огня, а роскошная сине-зелёная бархатная обивка словно переливалась глубокими океанскими волнами. Спинку украшала резьба в виде роз и павлинов, а набитые перьями подушки утопали под телом, даря почти греховное наслаждение.

Я опустилась на него, словно падающий лист, — невесомая, потерянная, измученная. Стоило мне погрузиться в его мягкость, как Томазо сел рядом и привычным, уверенным движением обвил рукой мою талию.

Он молча держал меня в объятиях, выводя пальцами маленькие успокаивающие узоры на шёлке моего платья. Затем, после долгой паузы, слегка отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Надеюсь, мальчишку как следует наказали за то, что он с тобой сделал, — произнёс он мягко, но в голосе звенела сталь. — Мы должны позаботиться о том, чтобы подобное никогда больше не повторилось.

Я встретила его взгляд, изобразив на лице скорбь, всё ещё вздрагивая от недавних слёз.

— Да, — прошептала я. — Его едва не забили до смерти.

Челюсть Томазо напряглась, глаза потемнели.

— Этот сукин сын заслуживал смерти.

— Он получил по заслугам, — пробормотала я дрожащим голосом. Слёзы свободно текли по щекам, но под ними я ощущала лишь холод.

Пустоту.

Теперь ложь лилась из меня, словно вино — гладко, выдержанно, неизбежно.

— Пожалуйста… давай больше не будем об этом говорить. Мне слишком тяжело.

Черты Томазо тут же смягчились.

— Всё хорошо, милая, — пробормотал он. — Больше ни слова об этом.

Он наклонился ближе, губами коснувшись края моего уха. Его дыхание было тёплым и пьянящим — в нём поровну смешались утешение и власть.

Я задрожала, когда у основания позвоночника разлилось тепло. Его дыхание задержалось на моей шее, посылая по телу одну волну за другой. В груди стало тесно, а стук собственного сердца оглушал меня.

— Сегодня вечером я хочу кое-чем с тобой поделиться, — прошептал он низким, соблазнительным голосом.

— Да? — выдохнула я, чувствуя, как с каждой секундой затянувшейся тишины в животе всё сильнее скручивается напряжение. Предвкушение сворачивалось внутри тугой лентой.

— Завтра вечером поедем со мной, — произнёс он бархатным мурлыкающим голосом. — На одну вечеринку. Её устраивает Пьетро Коста.

Мои глаза расширились.

— Отец Рауля?

— Именно он. — Губы Томазо изогнулись в понимающей улыбке. — Но это не обычный приём. Ты никогда прежде не испытывала ничего подобного. Там ты сможешь делать всё, чего пожелаешь… с кем пожелаешь.

Его пальцы шелковисто скользнули по моей руке.

— Хотя я рассчитываю принять участие в твоих маленьких удовольствиях. Что это будет за ночь без меня?

Я хихикнула, чувствуя лёгкое головокружение.

— Конечно.

Коста. Элита Флоренции — и семейство, о котором шептались больше всех.

Слухи клубились вокруг них, словно дым: странные ритуалы, редкие яды, тайные комнаты в их виллах. Никто не знал правды. И все хотели её узнать.

— Ну так что? — спросил Томазо, поворачиваясь ко мне с блеском в глазах. — Составишь мне компанию?

— Ни за что на свете не пропущу, — ответила я, едва не сияя от восторга.

Но мгновение было разрушено.

За окном шевельнулась тень — высокая и неподвижная.

Мужчина.

Он стоял внизу, во внутреннем дворе, наполовину окутанный лунным светом. Его спокойствие тревожило — словно он всегда был частью этого места, словно всё это время ждал.

Его глаза — тёмные, пронзительные, нездешние — встретились с моими. У меня перехватило дыхание.

Я застыла.

В его взгляде была сила. Не обаяние, не тепло, а нечто более холодное… нечто древнее. Я ощущала его притяжение, словно под рёбрами натягивалась невидимая нить, с каждой секундой всё сильнее притягивая меня к нему. Я не могла отвести глаз.

Холодок змеёй пополз по позвоночнику.

Я хотела сопротивляться. Отойти от окна. Остаться верной Томазо.

Но мужчина внизу пробудил во мне голод… такой, что рождается из снов и опасности, из любопытства, окаймлённого ужасом.

И всё же сквозь возбуждение пробился другой шёпот — проклятие Франческо.

Его голос навеки врезался в мою память: «Твоя ложь не останется безнаказанной».

Неужели это и было началом наказания?

Я не знала, кто этот незнакомец. Не знала, чего он хочет.