Солнечный свет лениво проникал сквозь окна. Карета всё ещё стояла снаружи, лошади скучающе переминались на месте, поэтому я знала, что семья далеко не уехала. Но воздух не тревожил ни один голос. Казалось, весь дом замер, затаив дыхание.

Я бесшумно, словно тень, проскользнула внутрь и направилась на кухню.

У очага лежала подготовленная к запеканию утка. Свежевымытые овощи ждали в корзине. На деревянной доске покоились буханки хлеба, всё ещё тёплые после утренней выпечки. А рядом поблёскивал рубиновым стеклом кувшин с вином, словно ждал, когда его содержимое прольётся.

Простите меня, подумала я.

Но не заколебалась.

Я действовала с мрачной деловитостью — отмерила несколько капель в утку, полила овощи, дала жидкости впитаться в мякоть хлеба, а напоследок добавила её в вино.

Аромат розмарина и чеснока скрывал едва заметную горечь. Никто ничего не заподозрит.

Я тщательно вытерла руки, затем проскользнула наверх, отперла дверь своей спальни и вошла внутрь. Тихо закрыла её за собой, сердце грохотало в ушах. Если Рауль был прав — если яд подействует быстро, — папе даже не придёт в голову проверять замок.

В этом просто не будет необходимости.

Когда опустились сумерки и все собрались за ужином, я снова прокралась к лестнице и притаилась в тени. Пульс участился.

Момент настал.

Из столовой доносился звон столовых приборов, тихий гул беседы⁠—

А затем кто-то резко ахнул.

За этим последовал стон — сдавленный, удушливый звук. Стул с грохотом отодвинули по полу.

Через несколько мгновений в комнате разразился хаос.

Крики боли прорезали воздух, за ними последовали рвотные позывы, стоны и глухие удары падающих на пол тел — чудовищная симфония страдания. Некогда мирные звуки семейного ужина превратились в нечто кошмарное.

Я слушала.

И наслаждалась.

Это сделала я. Всё это произошло благодаря мне.

И я чувствовала себя… могущественной.

Тихо покинув своё укрытие у лестницы, я поспешила обратно в комнату. Позади загрохотали шаги — отчаянные, неловкие. Я бросилась на кровать, натянула одеяло повыше и придала лицу страдальческое выражение. Я корчилась, стонала и ждала.

Дверь распахнулась.

Папа стоял в дверях, бледный как призрак, со лба стекали капли пота. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, — но не смог произнести ни слова.

Его взгляд упал на меня, лежавшую в постели, и я увидела, как он сломался ещё немного.

Пусть думает, что я тоже страдаю.

Пусть думает, что я жертва, а не создательница его мучений.

— Так… у тебя тоже? — выдохнул папа, промокая липкий от пота лоб насквозь мокрым платком.

Я издала жалобный стон, слабо проведя пальцами по одеялу.

— Не знаю, что это такое, но мне ужасно плохо, — прохрипела я.

Он привалился к дверному косяку, слегка покачиваясь, его мертвенно-бледное лицо блестело от пота.

— Мы все заболели, — пробормотал он. — Все до единого в этом доме. Твоей матери хуже всех. Я велел всем лечь в постель.

Его тело сотрясла дрожь.

— Прошу прощения, — слабо произнёс он, затем развернулся и бросился прочь, захлопнув за собой дверь. Я слышала, как его нетвёрдые шаги постепенно стихли в коридоре.

Как только щёлкнула защёлка, я тихо, задыхаясь, рассмеялась.

Всё получилось. Каждая часть моего плана — идеально.

Рауль сказал, что действие яда продлится всего день, может быть, два. Как раз столько, сколько мне было нужно.

Дом погрузился в могильную тишину, которую лишь изредка нарушал отвратительный хор рвотных позывов. Я терпела эти звуки. Более того, я им радовалась. Так звучала моя свобода, которую я прямо сейчас вырезала для себя собственными руками.

Часы тянулись в тошнотворном безмолвии, пока свет за окном наконец не угас, окрасившись сумеречными лиловыми оттенками.

Пора.

Я поднялась с постели, словно призрак, сбрасывающий погребальный саван, и принялась собираться с точностью воровки.

Сначала шёлковые панталоны и сорочка, мягкие, словно шёпот, на моей коже. Затем нижняя юбка.

Следом пришла очередь корсета — тугого и беспощадного. Он стянул мою талию, придав ей форму песочных часов и создав силуэт, полный соблазна и изящества. Я сама затянула шнуровку, дыша неглубоко и стараясь сохранять спокойствие.

А затем — платье.

Бледный шёлк цвета лунного света. Длинные полупрозрачные рукава украшало настолько тонкое кружево, что оно напоминало морозный узор. Платье струилось по моему телу, словно вода, — невесомое и безупречное.

На шее я застегнула ожерелье с лунным камнем и рубинами, которое мама и папа подарили мне на шестнадцатилетие. Камни ловили свет свечей, мерцая слабо, холодно и властно. В уши я вдела серьги в тон — словно капли застывшего пламени.

Свои волосы я уложила в сложную высокую причёску, вплетая в локоны ленты и украшенные драгоценными камнями шпильки, пока они не засияли, словно короны.

Затем настал черёд последнего штриха — короткой изящной вуали, которая легко легла на голову, смягчая мой взгляд и делая иллюзию ещё совершеннее.