Каждое слово было частью спектакля. Каждый вздох и стон были рассчитаны на то, чтобы подпитывать его иллюзию, пока я захлёбывалась отвращением. Я не любила его. Я его не хотела.

Я лишь хотела, чтобы всё это закончилось.

Когда он наконец кончил с тихим стоном, содрогаясь от разрядки, я смотрела на деревянные балки над головой, опустошённая и бесчувственная.

Его тяжесть выдавливала воздух из моих лёгких, душила меня потом и запахом похоти.

— Пожалуйста, — выдавила я едва слышно. Но он не двигался. Он упивался своей иллюзией, погрузившись в фантазию о том, что я когда-либо ему принадлежала.

Я заставила себя удовлетворённо вздохнуть.

— Это было… невероятно, — произнесла я, и слова рассыпались пеплом во рту. Я начала отталкивать его — сначала мягко, затем сильнее, пока он наконец не скатился с меня и не опустился на сено рядом.

Он повернулся ко мне, глаза блестели хрупкой надеждой.

— Я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться… когда придёт время. Но я всего лишь конюх. Твой отец… он никогда не примет такого, как я.

Я улыбнулась приторно-сладко, скрывая гниль, разраставшуюся под этой улыбкой.

Пусть верит в любовь. Пусть верит в вечность.

Тем изысканнее будет предательство.

— Я с радостью выйду за тебя, любовь моя, — проворковала я, пропитывая ядом каждое слово. — Я поговорю с отцом. Буду умолять его дать согласие.

Его лицо просияло, словно у пса, которому бросили объедки со стола.

— Правда, amore? (прим. пер. итал. — Любимая) — спросил он, подперев голову рукой, словно мечтательный мальчишка. — Я сделаю для тебя всё. Найду способ обеспечить нас, обещаю.

Снаружи прогремел голос:

— Франческо! Ты где?

Он резко сел и принялся торопливо одеваться.

— Это конюший. Мне пора. — Он наклонился и быстро поцеловал меня в губы, даже не подозревая, что всё это время был всего лишь участником разыгранного мною спектакля. — Надеюсь, разговор с твоим отцом пройдёт удачно.

Я смотрела, как он поспешно спускается по лестнице, словно преданная дворняга.

— Уже иду! — крикнул он и исчез во тьме.

Я неподвижно лежала на сене, дожидаясь, пока голоса внизу стихнут. А затем — медленно — опустила руку и впилась ногтями в собственную кожу.

Из-под ногтей проступили глубокие красные полосы, по рукам и груди разлилась боль. Дыхание сбилось, тело задрожало. Но не от стыда.

У меня была цель.

Я расцарапала щёки, проводя ногтями по коже, пока она не запылала и не начала саднить. Прикусила губу, заглушая рвущийся из горла крик. Одной рукой я вцепилась в юбку и рванула ткань, оставляя неровные, грубые разрывы, а затем запустила пальцы в волосы и безжалостно растрепала их, пока не заболели корни.

Я должна была выглядеть сломленной.

Я должна была выглядеть растерзанной.

Я спустилась по лестнице, дыша часто и прерывисто. В амбаре царила тишина, в лунном свете вытянулись длинные тени. Я настороженно огляделась — никого.

Воздух был пропитан запахом травы и влажной земли. Я бросилась сквозь темноту, но внезапно тишину разорвали голоса — мужские, грубые, слишком близко. Сердце подскочило. Я замерла, вжавшись в стену амбара, словно призрак.

Голоса стихли. Вернулась тишина.

Я побежала.

На глаза навернулись слёзы — не от страха, а потому, что я безжалостно драла себя за волосы, превращая их в спутанный хаос. Кожа горела, губа кровоточила. Хорошо.

К тому моменту, когда я, пошатываясь, ворвалась через парадные двери, я задыхалась, а в широко распахнутых глазах застыла тщательно разыгранная паника.

— Папа! — закричала я надломленно, срывая голос. — О, папа!

Навстречу загрохотали шаги.

— Леди Точино! — пронзительно вскрикнула Беатрис. — Боже правый… что с вами случилось?

— Где мой отец? — всхлипнула я, вцепившись в рукав Беатрис. — Случилось нечто ужасное!

— Он в гостиной, пьёт бренди. Идёмте со мной! — Она схватила меня за руку и потянула за собой, а толстый ковёр заглушал наши шаги.

Перед нами распахнулась гостиная — роскошная и величественная, словно священный зал. Высокие сводчатые арки устремлялись к потолку, позолоченная листва на них вспыхивала в свете свечей, словно божественное пламя. Каждую арку украшала библейская картина — Эдем, Потоп, Тайная вечеря, — и все они взирали на комнату с безмолвным осуждением.

Обитые бархатом стены словно шептали о богатстве и власти, расшитые настолько тонкими нитями, что те казались сотканными из золота. Через каждые несколько футов висели бра, заливая комнату тёплым мерцающим светом. От известнякового очага в самом сердце комнаты тянулся запах горящего дуба. На камне был высечен герб Точино — гордый и незыблемый.

Под моими ногами на роскошном ковре раскинулся фамильный герб — витиеватый, мягкий и удушающий. Мебель из красного дерева блестела, украшенная резьбой с пасторальными сценами — пастухи среди полей, ангелы среди смертных. Парчовые подушки превращали каждое кресло в подобие трона — всё здесь, каждый дюйм, пропахло наследием.