— Не будем притворяться, будто ты всего лишь хочешь её защитить. — Он склонил голову, серые глаза блеснули. — Ты её боишься. Ты ей завидуешь. Ты хочешь её смерти.

Я вздрогнула, словно он меня ударил.

Он не ошибался. Но подтвердить это я не могла. Не могла заставить себя.

— Ради чего? — наконец спросила я ломким голосом. — Зачем мы всё это делаем? Что произойдёт, когда мы выманим Бальтазара?

Сальваторе улыбнулся — медленно, опасно.

— Мы уничтожим его, — сказал он. — Но сначала заставим истекать кровью.

Он сделал ещё шаг ко мне, его голос обвился вокруг меня словно дым.

— Сама увидишь. Это лишь часть плана, куда более грандиозного, чем твои эгоистичные вендетты. Отправляйся к Раулю Косте. Умоляй, если придётся. Он поможет тебе создать нечто безупречное… и смертоносное.

Желудок скрутило. Мы с Раулем расстались, мягко говоря, не лучшим образом. Это станет испытанием не только для моей гордости.

— Значит, — произнесла я, складывая всё воедино, — я получаю яд у Рауля. Переписываю дневник так, будто по-прежнему люблю Бальтазара. А потом?

Ухмылка Сальваторе стала шире — порочная, многозначительная. Ё

— Иди к Джону Джеймсу. Попроси его о помощи.

Я прищурилась, не веря своим ушам.

— Джон Джеймс? Что это ещё за извращённая игра?

— Единственная, которая имеет значение, — объяснил он. — Игра в обман. Мы оставим след из хлебных крошек. Создадим иллюзию. Ты придёшь к Джону Джеймсу — дрожащая, сломленная — и сыграешь испуганную женщину, которую преследует ярость Бальтазара. Он тебе поверит. И скажет именно то, что нам от него нужно: куда отнести дневник. Куда доставить кинжал Солнца.

— А потом? — спросила я едва слышно.

Сальваторе впился в меня хищным взглядом.

— Потом ты будешь следовать его указаниям. Слово в слово. Шаг за шагом. А когда придёт время…

Он наклонился ближе.

— Ты разрушишь всё до основания.

По мне пробежала холодная дрожь. Но я кивнула.

— Я не подведу.

Ухмылка вернулась на его лицо.

— Хорошая девочка.

И он исчез.

Когда его не стало, тяжесть того, на что я только что согласилась, осела на меня словно пепел.

Я сидела в полумраке гостиной Ли, дрожащими пальцами доставая из сумочки потрёпанный дневник. Кожа обложки истёрлась и смягчилась от времени, и у меня перехватило дыхание, когда я начала перелистывать страницы.

Из чернильных строк на меня набросились воспоминания — прежние версии меня самой, которые я теперь едва узнавала. Истории, высеченные в хаосе и огне. Ночи, пропитанные наслаждением и властью. Смех, эхом отражавшийся от залитых кровью стен. Я была неприкасаемой. Нераскаявшейся. Королевой, облачённой в беспощадность и ухмыляющейся словно сам дьявол.

И я любила её — каждую порочную частичку той, кем когда-то была.

Но той версии меня больше не могло существовать.

Теперь, глядя на размазанные, истёртые слова, хранившие летопись той прошлой жизни, я слышала лишь одну мысль, заглушавшую все остальные…

Пора уничтожить ту, кем я была… и переписать ту, кем мне предстоит стать.

Мне нужно было двигаться дальше. Создать новую историю — предназначенную не для того, чтобы раскрыть правду, а чтобы превратить её в оружие. Настолько искусную ложь, что она сумеет соблазнить и ввести в заблуждение, — историю, созданную специально для гордыни и одержимости Бальтазара.

Глубоко вдохнув, я взяла ручку.

Я начала писать дневник, наполненный иллюзиями — выдуманными надеждами, мечтами, которых у меня никогда не было, чувствами, которые я давно похоронила. Каждая запись сочилась притворной уязвимостью и преданностью. Тщательно расставленные фразы служили хлебными крошками — едва заметными подсказками, призванными заманить Бальтазара всё глубже в ловушку.

Два дня я почти не вставала с места. Я писала без остановки, создавая на бумаге новую личность. Мои слова порождали целые жизни — персонажей, которые танцевали и плакали, любовников, сгоравших в пламени страсти, города, которые возвышались и обращались в прах, — и с каждым росчерком пера граница между правдой и вымыслом стиралась, превращая их в нечто живое и опасно правдоподобное.

Я писала всю ночь, тело изводило меня голодом и усталостью, но я не останавливалась. Не могла. Каждое слово было ещё одним шагом к власти. К свободе. Боль в пальцах превратилась в пульс самого творения.

И в процессе… я заново открыла для себя кое-что.

Азарт сочинительства. Чистую, ничем не сдерживаемую силу созидания. Пьянящий восторг от того, как искусно можно сплетать ложь, пока она не станет на вкус неотличима от правды.

К концу второго дня я отложила ручку и заморгала, пытаясь прогнать туман перед глазами. Тело вопило о необходимости отдохнуть, но в груди разлилось глубокое, почти первобытное удовлетворение.

Это был уже не просто дневник.

Это был шедевр обмана.

Заклинание, сотканное из чернил.