Он посмотрел на меня, удивлённый этой нежностью. Я рассеянно погладила его, пытаясь успокоить. Со стороны я выглядела воплощением любящей и понимающей жены. Но под внешним спокойствием уже собиралась буря.

Внутри меня бушевала война.

Я пообещала Ли держаться подальше от опасности и отказаться от поисков кинжала Луны. Но сама мысль о том, что я смогу обладать такой силой… встать лицом к лицу с Бальтазаром не как добыча, а как равная ему, — опьяняла.

Считалось ли это предательством, если я решила нарушить обещание ещё до того, как его произнесла?

Уголок моих губ тронула хитрая улыбка, когда ответ окончательно оформился в голове.

Да, это был мой путь. Моя судьба.

Мне было суждено завладеть кинжалами Солнца и Луны — и ничто меня не остановит.

ГЛАВА 39

БАЛЬТАЗАР

Годами меня пожирала жажда мести Алине. Её предательство оставило во мне такую глубокую дыру, что в ней эхом отдавалась ярость. Десятилетиями я строил планы и плёл интриги, поддерживая своё существование одной-единственной всепоглощающей целью — заставить её заплатить.

Но всё изменилось в тот миг, когда родился мой сын.

Ярость притупилась. Жажда мести угасла. А на её месте расцвело нечто неожиданное — радость. Смысл. Яростная, непоколебимая любовь.

Я больше не хотел возмездия. Я хотел стать лучшим отцом, каким только мог.

Я отказывался оставлять его на попечение нянек или чужих людей. Тристан был моим, и растить его я собирался сам. Я был рядом каждую бессонную ночь, при каждом первом шаге, при каждом падении. Те ранние годы стали самыми счастливыми и наполненными смыслом мгновениями моей жизни.

Когда он подрос, я пытался сформировать его — вырастить не добрым человеком, а сильным. В моём мире доброта была слабостью. Насилие, страх и власть были инструментами выживания. Именно такое наследие я намеревался ему оставить.

Я помнил, как однажды опустился перед ним на колени и заговорил тихо, но твёрдо.

— Если кто-то тебя толкнёт, — сказал я, — толкни сильнее. Дай сдачи. Пни. Сломай что-нибудь, если придётся. Сделай так, чтобы они больше никогда к тебе не прикоснулись. Учи их болью. Учи их страхом.

Но сколько бы другие дети его ни провоцировали, Тристан всегда реагировал одинаково — по щекам текли слёзы, маленькие кулачки сжимались по бокам, но драться в ответ он отказывался.

Месяц за месяцем я наблюдал за ним с растущим беспокойством. Ни проблеска ярости. Ни единой искры неповиновения.

Я снова и снова пытался втолковать ему, что проявлять слабость — всё равно что подписать себе смертный приговор, что мир уважает только силу и боится жестокости. Он слушал меня широко раскрытыми серьёзными глазами, словно всё понимал, но урок никак не хотел пускать корни.

Становилось мучительно очевидно — мой сын, возможно, никогда не унаследует тьму, которую я надеялся ему передать.

Как бы мне ни было противно это признавать, Тристан был слишком добрым. Слишком мягким.

Слишком чистым.

Вместо властности от него исходило спокойствие. Он обладал тревожащей меня способностью успокаивать окружающих всего несколькими мягкими словами. Люди слушали его, доверяли ему, и это глубоко меня беспокоило.

Он напоминал мне обо всём, что я презирал. Обо всём, что пытался похоронить.

Он был слишком похож на свою мать.

Слишком похож на Кору — милую до приторности жену Матиаса.

Я мечтал вырастить воина, подобного Малику, — клинок, выкованный в огне и жажде мести. Но вместо этого получил Тристана. Кроткого. Мягкого. Разочарование.

Каждый новый день становился очередным напоминанием о моём провале. Обида гноилась внутри, разгораясь словно лесной пожар, пока не поглотила всё остальное.

И тогда меня словно молнией пронзило озарение. В этом несчастье был виноват лишь один человек.

Алина.

Охота возобновится. Она заплатит за то, что сделала.

ГЛАВА 40

АЛИНА

С тех пор как родился мой ребёнок, прошло восемь мучительных лет — восемь лет удушающей пытки.

Ненависть текла по моим венам словно кислота, разъедая остатки той радости, которая когда-то озаряла мою жизнь с Бальтазаром. Я презирала ту, кем стала, — всего лишь рабыней потребностей ребёнка, которого так и не смогла полюбить. Один день перетекал в другой, превращаясь в бесконечный круговорот кормлений, заботы и притворства — притворства, будто это создание каким-то образом сможет стать моим путём к искуплению. Но как бы я ни старалась, пустота внутри никуда не исчезала.

Дни тянулись бесконечно, отягощённые одиночеством. Я бесцельно плыла сквозь них, собирая антиквариат для магазина, который мы с Джеком купили, когда Оливии исполнилось два года, — «Жизнь после жизни». Какое-то время это занимало мои руки, но в конце концов даже работа перестала заглушать шёпот в моей голове.