Руки ныли от желания обнять моих детей. Почувствовать тяжесть их маленьких тел в своих объятиях. Прижаться губами к их лбам, прошептать, что я люблю их — что никогда не переставал. Но я знал, что этот миг уже никогда не наступит. Это место было жестокой иллюзией. Совершенным миром, который я уже однажды разрушил.

Моё сердце плакало по Заре.

Я снова попытался заговорить. Рассказать ей всё, чего так и не успел сказать. Что любил её сильнее собственной души. Что никогда не переставал. Что лишь она удерживала меня от окончательного краха.

Но мои губы не произнесли ни слова.

Только тишина.

Только тоска.

И тогда я отвернулся — потому что, останься я там, это уничтожило бы меня.

Я сжал кулаки, запрокинул голову и закричал.

Из груди вырвался первобытный, пробирающий до костей рёв отчаяния и вознёсся к небесам. Он рассёк тишину словно молния, но ни один бог так и не ответил.

— Позвольте мне почувствовать их! — закричал я, и от моего голоса словно задрожал сам ветер. — Позвольте мне обнять моих малышей! Позвольте мне утешить их — всего один раз! Позвольте мне поцеловать жену и вспомнить, что значит жить!

Но ответа не последовало.

Ни божественного милосердия. Ни чуда.

Лишь смех вдали… смех, который когда-то принадлежал мне.

Бессильный что-либо сделать, я смотрел, как они уходят: дети льнули к другому Бальтазару, Фрейя положила щёку ему на плечо, а пальцы Зары переплелись с его пальцами.

Они прошли сквозь меня словно дым.

Их счастье раздавило пустоту в моей груди, втоптав мои мечты в грязь под их ногами.

А я⁠—

Я был ничем.

Не отцом.

Не мужем.

Даже не мужчиной.

Всего лишь тенью.

Запертой среди руин жизни, которую я сам уничтожил.

Внутри меня поднималась ярость — густая, расплавленная, какой я не чувствовал уже много лет. Она обжигала вены, пробуждая ту часть меня, которую я давным-давно похоронил, — военачальника, зверя, разрушителя. Я сжал кулаки, дрожа от усилий не позволить себе окончательно развалиться на части.

Я больше не мог смотреть.

Больше не мог чувствовать.

Если бы я остался там ещё хоть на секунду, то разбился бы на осколки, которые уже невозможно собрать.

Поэтому я отвернулся и, пошатываясь, направился в ближайшую таверну, отчаянно желая утопить свою ярость в чём угодно, лишь бы не в воспоминаниях. Деревянная дверь заскрипела под моей рукой, и я толкнул её, оказавшись внутри, где меня встретили запахи пота, дыма и выдохшегося мёда.

Трактирщик поднял голову, на его лице отразилось удивление — я не знал этого человека.

Наши взгляды встретились.

Он меня видел.

Впервые за весь сегодняшний день кто-то меня видел.

Ну конечно. Те, до кого я отчаянно жаждал достучаться, не могли меня увидеть. Зато какой-то незнакомец с грязными руками и заляпанным мёдом фартуком? Он мог со мной взаимодействовать.

Я бросил на стойку несколько серебряных монет.

— Выпить, — хрипло произнёс я.

Он налил. Я выпил. Потом ещё. И ещё.

Может быть, если я выпью достаточно, боль притупится, тоска утихнет, а воспоминания смоет янтарным огнём. Но сколько бы я ни пил, истина оставалась вырезанной в моих костях⁠—

Я больше не был тем мужчиной, которым когда-то был.

Я был руиной. Жалким ничтожеством. Живым воплощением последствий собственных поступков.

Спустя какое-то время — минуты или часы, я уже не понимал — трактирщик отступил назад и скрестил руки на груди.

— Хватит с тебя, мужик. Ещё даже полдень не наступил. Тебе нужно проспаться.

Грубые руки схватили меня за тунику и стащили со стула. Я почти не сопротивлялся, когда меня потащили к двери и вышвырнули наружу словно ненужный мусор.

Я рухнул в пыль, ладони обожгло болью, а остатки гордости истекали кровью.

И тут — смех.

Передо мной прошли две знакомые фигуры.

Рагнар. Торстейн.

Мои старые братья по оружию выглядели потрёпанными жизнью, а шаги были нетвёрдыми — то ли от выпивки, то ли от слишком многих пережитых сражений.

— Приветствую, старые друзья! — окликнул я их, подняв руку с отчаянной искрой надежды.

Рагнар остановился и нахмурился.

— Ты это слышал?

Торстейн фыркнул, уперев руки в бока.

— Слышал что?

— Не знаю… голос. Будто знакомый.

Торстейн отвесил ему подзатыльник.

— Наверное, у тебя в башке до сих пор визг твоей жены эхом отдаётся. Она с тебя живьём шкуру спустит за то, что всю ночь где-то шлялся.

Рагнар принялся насмешливо двигать бёдрами, выставив руки так, словно сжимал женскую задницу.

— Я знаю, как заставить её обо всём забыть.

Они оба расхохотались и неспешно пошли прочь, а их шутливая перебранка тянулась следом словно последний вздох угасающего костра.

Я сидел в грязи и смотрел, как они исчезают вдали по улице.

Я заставил себя подняться на ноги и, пошатываясь, побрёл к единственному месту, которое всё ещё ощущалось домом.

Всё было именно таким, каким я помнил.