Возле одного из домов в аккуратном дворе на верёвке колыхалось чистое бельё. Я украл штаны и простую льняную тунику и натянул их на себя так быстро, как только мог. Испорченную одежду я выбросил прямо на улицу, словно это был сам мой позор.

А затем я пошёл.

В своё прошлое.

Туда, что когда-то называл домом.

Утро раскинуло золотые объятия над фьордом, разливая по воде свет словно жидкий огонь. Даже в таком потрёпанном состоянии я не мог не почувствовать, как в груди шевельнулась искра надежды. Ошибиться было невозможно. Даже спустя столько веков это место оставалось знакомым.

Солёный ветер нёс запах водорослей и дыма из очагов. Над головой кричали чайки, их пронзительные крики разрезали тишину. Солнце мерцало на гребнях волн, рассыпая по заливу мимолётные бриллианты. Повсюду вокруг бурлила жизнь.

Люди двигались с той дерзкой, размеренной уверенностью, которая была свойственна только викингам: вытаскивали сети, торговали товарами, ковали клинки в открытых кузницах. Между домами носились дети, визжа от смеха и поднимая босыми ногами клубы пыли. Воздух гудел от тепла и кипящей вокруг работы.

Это был дом.

Я не просто жил здесь — здесь я процветал. Здесь я правил и любил.

Волна эмоций обрушилась на меня, и воспоминания прорвались сквозь броню, которую я годами возводил вокруг себя. Я вспомнил вкус мёда на языке. Тепло постели, которую делил с любимой женщиной. Звон смеха у огня.

А потом — я увидел её.

Зару.

Она шла через деревенскую площадь с той же грацией, какой я её помнил, длинные волосы танцевали на ветру, во взгляде застыла спокойная решимость. Время не тронуло её — не так, как оно истерзало меня. Она была именно такой, какой осталась в моей памяти. Прекрасной. Живой.

Я хотел броситься к ней, позвать, заключить в объятия — но тело не подчинилось. Ноги не двигались. Я застыл, словно земля под моими ступнями превратилась в железо.

Я опустил взгляд, сердце бешено заколотилось.

Я видел себя — бледного, полупрозрачного.

Призрака в собственном прошлом.

Воздух проходил сквозь меня, и, сколько бы я ни тянулся к нему, мои пальцы не ощущали даже прикосновения ветра. Я был здесь и одновременно не был. Присутствовал, но больше не принадлежал этому миру.

Зара прошла мимо, всего в нескольких шагах от меня.

Мне хотелось выкрикнуть её имя, рассказать ей всё — что я вернулся, что сожалею, что отдал бы всё на свете, лишь бы вернуть нашу прежнюю жизнь.

Но когда я открыл рот, не раздалось ни звука. Ни дыхания. Ни голоса.

Только тишина.

А потом — он.

По пыльной дороге бежала более молодая версия меня — здоровая и сильная. На его плечах сидела Фрейя, а рядом, смеясь, бежали ещё трое детей. Мои дети. Наши дети.

Он догнал Зару с широкой улыбкой и обнял её за талию, как делал уже тысячу раз. Она повернулась и поцеловала его в щёку. Фрейя потянулась к матери, и молодой я передал её Заре с такой нежностью и радостью, что я ощущал их собственными костями.

Я стоял и смотрел.

И сломался.

Это я.

А это мои дети.

Жизнь, которой я когда-то жил.

Жизнь, которую потерял.

Жизнь, которую мог видеть — но к которой уже никогда не смогу прикоснуться.

Казалось, сердце вот-вот разорвётся. Боль накрыла меня словно приливная волна — безмолвная, невидимая, но всепоглощающая. Она обвилась вокруг моей души и утянула меня в пучину всего, что я потерял.

Они были прямо там — Зара, дети и я, — всего в одном вздохе от меня. Я видел солнечные блики в их волосах, слышал смех, когда-то наполнявший мой дом. Но стоило мне протянуть к ним руки, как пальцы проходили сквозь воздух. Всегда совсем рядом. Всегда вне досягаемости.

— Зара, — попытался прошептать я сдавленным голосом, пока душа умоляла её услышать меня.

Но она не слышала.

Она разговаривала с ним — другим Бальтазаром, мужчиной, которым я когда-то был. Они склонились друг к другу, тихо разговаривая так, как могут лишь любовники. А я стоял в стороне словно незваный гость, чужак, призрак, преследующий мгновение, которое когда-то принадлежало мне.

Сожаление безжалостно прорезало мою грудь.

Я пришёл слишком поздно.

Если бы только я вернулся раньше — если бы не потратил столько времени на погоню за местью, не топил себя в выпивке, не хоронил себя в крови, — может быть… только может быть, я сумел бы всё спасти.

Но теперь прошлое застыло. Закрылось для меня. Сцена была навечно расставлена, и на ней продолжала разыгрываться жизнь, в которой для меня больше не было места.

Я больше не был им.

Прошло слишком много времени. Слишком многое было потеряно. А я — кем я стал теперь? Пустой оболочкой? Монстром? Мужчиной, проклятым вечно наблюдать за чужой радостью со стороны, лишённым возможности прикоснуться к свету?