Я протянул руки, сердце бешено колотилось в груди… но там ничего не было. Только воздух. Только горе.

— Фрейя, — прошептал я, и голос сорвался на напевную мелодию. — Ревна, где мои драгоценные девочки?

Я на цыпочках двинулся к портретам на стене, глаза широко распахнулись в безумном блеске.

— Астрид. Мейя. Вы играете с папой в прятки?

И тут — смех, теперь громче, — донёсся из чулана под лестницей.

Я приложил палец к губам.

— Тс-с… — прошептал я, словно мы играли. — Я вас нашёл…

Я рывком распахнул дверь.

Паутина. Пыль. Пустота.

Из горла вырвался полный отчаяния крик. Я вцепился пальцами в голову и завопил, словно боль в черепе могла заглушить боль в сердце. Моих дочерей больше не было. Ни одной. Теперь их смех был лишь жестокой насмешкой, снова и снова звучавшей в моей голове, становясь всё громче, всё мрачнее, пока не превратился в извращённую симфонию мучений.

— Вас нет! — взвыл я, рухнув на колени. — Всех вас! Нет!

Я снова и снова бил кулаками по холодному каменному полу, пока кожа не лопнула и кровь не размазалась по плитке. Я просто хотел хоть что-нибудь почувствовать. Что угодно.

До того, как я стал… этим.

Просто мужчиной, у которого не осталось ничего, кроме призраков.

— Хватит заставлять меня переживать это снова! — закричал я в пустоту, обращаясь к духам, к самому себе. — Я не хочу снова это чувствовать! Не хочу вспоминать!

Волоча измученное тело через комнату, я добрался до шкафа с выпивкой. Дрожащими руками схватил первую попавшуюся пыльную бутылку, выдернул пробку и сделал несколько глубоких глотков. Обжигающий виски стал желанным наказанием — пылающим, жестоким, притупляющим чувства.

Лучше.

Я, пошатываясь, поднялся и обернулся — только чтобы оказаться лицом к лицу с ним.

Матиасом Аластером.

Я разразился диким, горьким смехом.

— Ты только посмотри на себя, старик. Посмотри, во что ты превратился! Жалкое зрелище! — Я ткнул пальцем в воздух перед ним. — Ты ненастоящий. Тень. Плод воображения. Такой же, как все остальные.

Я шагнул вперёд, пьяно цедя слова сквозь ярость.

— Но это неважно. Ты навсегда останешься тем, кто меня предал. Я знаю, что это ты послал тех грёбаных Охотников за временем. Ты убил моих дочерей. Вырезал мою семью. И ты… ты за это заплатишь.

Мой голос стих.

— Я закончу то, что начал. Я сотру твою родословную с лица земли. Алина, твоя драгоценная дочь, будет умолять о пощаде, прежде чем я выпотрошу её. Каждый ребёнок, которого она родит, — исчезнет. Я найду кинжалы Солнца и Луны. Разорву этот мир на части, а когда он сгорит, воссяду на троне из пепла.

Я потёр ладони друг о друга, расплываясь в безумной ухмылке.

— Эта земля будет дрожать подо мной. Моя победа будет абсолютной.

Лицо Матиаса помрачнело. Он не съёжился от страха. Не исчез. Только смотрел на меня опустошённым, полным боли взглядом.

— Ох, Бальтазар, — тихо произнёс он. — Ты всё ещё думаешь, что я — причина всего этого? После всего, чему я тебя научил. После всего, что тебе дал? Ты сам ослепляешь себя яростью и называешь её справедливостью.

Его голос прогремел по комнате, отзываясь эхом словно последнее проклятие, а тело растворилось в дымке. Скорбь и ярость закружились вихрем воспоминаний и утраты, пока не остался лишь смрад сожаления.

Я взревел и рухнул на шкаф. Бутылки разбились, стекло посыпалось вокруг словно хрустальный град. Я закрыл лицо ладонями, кровь и виски смешивались на подбородке. Разум пылал жаждой мести. Алина. Кинжалы. Власть.

Я получу всё.

Она будет стоять передо мной на коленях — бессильная. Сломленная. Умоляющая.

А я снова восстану.

Кинжалы Солнца и Луны будут моими.

ГЛАВА 22

АЛИНА

1785 год

Прошло ровно семь месяцев с тех пор, как я покинула Бальтазара, — семь долгих месяцев попыток сбросить кожу прежней себя и стать кем-то новым. Каждый шаг вперёд давался неуверенно, путь был незнакомым и заставлял постоянно быть настороже. Дни перетекали один в другой, наполненные изнурительной необходимостью поддерживать притворство перед Филипом, который, казалось, находил особое удовольствие в том, чтобы испытывать моё терпение.

Эти месяцы превратились в мучительное подвешенное состояние — не столько путь к чему-то новому, сколько бесконечное испытание терпения и упорства.

Я ворочалась с боку на бок на скрипучей кровати, которую делила с Филипом. Матрас прогибался под нами. Стены были растрескавшимися, мебель — тусклой и потёртой. А Филип — милый, простодушный Филип — воплощал собой жизнь, на которую когда-то я смотрела свысока. Всё вокруг было жалким подобием роскоши, которой я когда-то распоряжалась. Если я останусь в этой забытой всеми хижине ещё хоть немного, то потеряю последние остатки рассудка.

Мне была нужна цель — миссия.