— Заботься о ней, — произнесла Зара голосом, пропитанным ядом. В её глазах сверкнул злобный огонёк, словно змея блеснула чешуёй на свету. — Не делай глупостей — даже не думай причинить ей вред.

Она наклонилась и голой, скользкой от крови рукой подняла плаценту, держа её словно отвратительный трофей.

— А теперь, — промурлыкала она, разворачиваясь, — мне пора.

На пороге она остановилась и впилась взглядом в мои глаза. Я почувствовала, как тяжесть этого взгляда проникает в грудь и обвивается вокруг рёбер.

— Я буду за тобой наблюдать.

А затем она исчезла, оставив после себя густую, удушающую тишину, заполнившую комнату. Я всё ещё чувствовала её запах — металлический привкус крови, аромат древней ненависти, призрачный след силы.

Я посмотрела на младенца в своих руках.

Я не чувствовала… ничего.

Она была прекрасна, да. Крошечная, мягкая и невероятно хрупкая, влажные светлые кудряшки прилипли к голове, а широко распахнутые голубые глаза смотрели на меня — не с любовью, а с каким-то древним знанием. В её взгляде было слишком много осознанности, и это тревожило.

Она была дочерью Бальтазара.

А я отказала ему в том, чего он желал больше всего.

Я должна была её ненавидеть.

Но когда в памяти зазвучал голос Бальтазара: «Давай заведём ребёнка… создадим семью…» — в груди поднялось какое-то незнакомое чувство. Не любовь. Не вина. Что-то глубже. Нежность, смешанная с сожалением.

И всё же… я по-прежнему оставалась собой.

Порочность была моей священной валютой. Я купалась в ней. Жаждала её. Каждый совершённый мною грех разливался по венам восхитительным огнём. Во тьме я расцветала.

Филип вошёл в комнату с широко распахнутыми от изумления глазами. Увидев ребёнка у меня на руках, он тихо ахнул.

— Она прекрасна, — пробормотал он. — Правда… совершенна.

Он подошёл ближе и осторожно забрал её у меня. Я наблюдала, как меняется его лицо, пока он покачивал малышку на руках, нахмурив брови.

— Что это? — спросил он, протягивая руку к крошечной шее ребёнка.

На её груди висел маленький амулет — серебряная подвеска в форме кинжала, невероятно искусно выполненная для такого крошечного размера.

У меня перехватило дыхание.

Я никогда прежде её не видела.

Откуда она взялась?

О боже…

Я родила ребёнка Бальтазара.

А теперь ещё и это.

Этот амулет… был не просто украшением.

Это было послание.

Или предупреждение.

Филип повернулся ко мне, в его глазах читались растерянность и нечто похожее на страх.

— Откуда это взялось? — спросил он, приподнимая крошечную подвеску-кинжал.

— Она принадлежала моей матери, — непринуждённо солгала я, хотя так и не смогла посмотреть ему в глаза. — Я надела её малышке на шею после рождения. Моя мать была бы от неё без ума. — А затем тише добавила: — Да упокоит Господь её душу.

Филип долго смотрел на меня. Потом снова на ребёнка.

— Но раньше её там не было, — сказал он. — Когда я только что взял малышку на руки… клянусь, её там не было.

— Наверное, ты просто залюбовался её личиком. — Я заставила себя широко и ласково улыбнуться, вложив в эту улыбку всё своё актёрское мастерство. — От неё невозможно оторвать глаз.

Филип не улыбнулся в ответ. Он продолжал хмуриться, переводя взгляд с меня на ребёнка и обратно. Но больше ничего не сказал.

Внутри меня всё кричало.

Он знает.

Или, что ещё хуже, Бальтазар знает. Знает, где я. Знает, что ребёнок родился. Знает всё.

Амулет… был доказательством. Заявлением. Меткой, которой он обозначил своё право.

Мне нужно исчезнуть.

Мне нужно бежать.

До следующего полнолуния оставалось несколько недель. Слишком долго. Слишком опасно.

Я не могла ждать. Нужно было уходить сейчас. Куда-нибудь. Куда угодно.

Прежде чем он придёт.

— Как мы её назовём? — радостно спросил Филип, не подозревая, что меня охватила паника.

— Назови сам, — ответила я, едва сохраняя самообладание. Голос прозвучал ломко. Пусто.

Он опустил взгляд на младенца в своих руках и долго разглядывал её, прежде чем наконец произнёс имя.

— Эмили, — сказал он с улыбкой. — Назовём её Эмили.

Он погладил её по щеке подушечкой большого пальца, совершенно очарованный малышкой.

— Идеально, — произнесла я, и это слово обратилось пеплом на языке.

Идеально для моего проклятия.

Идеально проклято.

Имя, которое до конца жизни я буду носить словно нож под рёбрами.

 

Прошло несколько дней с рождения Эмили, но мне по-прежнему не удавалось её успокоить. Как бы крепко я ни прижимала её к себе, как бы тихо ни шептала и ни укачивала долгими бессонными ночами, её плач не прекращался.

И я знала почему.

Она чувствовала это — правду, которую я не осмеливалась произнести вслух.

Я не хотела её.

А теперь, когда она появилась на свет, её непрерывный плач постоянно напоминал обо всём, от чего я пыталась — и не сумела — сбежать.