Коста снова бросился ко мне, окровавленными руками вцепившись в мою лодыжку. Я отшвырнул его ногой словно бешеного пса. Он рухнул на пол, задыхаясь, пополз за мной — всё ещё умоляя.

Слишком поздно.

Одним движением запястья я призвал кинжал, сверкнувший смертоносным блеском.

— Я уничтожу тебя так же, как ты уничтожил меня, — прорычал я. — Я разрежу твою душу на части.

Я схватил Альфонсо за волосы. Его шея оказалась открыта. Его крики растворились в пустоте.

И я полоснул клинком.

Одно чистое движение. Плоть разошлась. Кровь брызнула на стены словно проклятое крещение.

Крик Косты разорвал дом — гортанный, первобытный, такой, какого не должен издавать ни один отец. Это была не боль. Это была утрата. Сокрушительная. Необратимая.

— Нет! Альфонсо! НЕТ! Ты грёбаное чудовище!

Он бросился на меня.

Его руки сомкнулись на моём горле, но было слишком поздно — я уже превращался. Его пальцы встретили кости и хрящи вместо плоти. Личинки полезли из моей гниющей шеи и заползали по его коже. Он в ужасе отшатнулся, судорожно пытаясь стряхнуть их с себя.

— Знаешь, Коста… — Мой голос пополз по воздуху словно дым, тёмный и злобный. — Алина тебя обвела вокруг пальца.

У него перехватило дыхание.

— Думал, она просто какая-то девчонка? — усмехнулся я. — Она Рождённая временем, высокомерный ублюдок. А у вашего драгоценного общества есть одно правило, разве нет? Никогда не щадить Рождённых временем. Никогда не оставлять их в живых. Но ты… ты позволил ей обвести вокруг своего маленького пальчика и твой член, и твою способность соображать.

Коста попятился, бледный и дрожащий.

— Я… я не знал…

— Ой, да брось. — Я шагнул вперёд, глаза пылали. — Ты вообще не думал головой. Ты был слишком занят тем, чтобы кончить, и тебе было плевать на последствия. А теперь твой сын — твоё наследие — всего лишь остывающий труп на полу.

Лицо Косты исказилось от горя и ярости.

— Я убью тебя, Бальтазар, — прорычал он. — Я заставлю тебя страдать.

Я рассмеялся — тихо, холодно, бессмертно.

— Думаешь, ты способен меня убить? Твои яды далеко. У тебя больше не осталось никаких трюков. За своих детей я отомстил давным-давно. Но запомни мои слова — я уничтожу ваше грёбаное общество. Всех Охотников за временем до последнего. Если ты ещё хоть раз прикоснёшься к Алине — если хотя бы подумаешь о ней, — я отрежу тебе яйца, сварю их в масле и собственноручно скормлю тебе.

Он рухнул рядом с телом сына и зарыдал, уткнувшись в залитый кровью пол, окончательно сломленный.

Я не стал задерживаться. Просто отвернулся.

Когда снова взошла полная луна, я шагнул сквозь время и вернулся к тому, что осталось от моего дома.

И едва я появился в саду, первым меня встретил запах дыма.

Моё поместье горело — пламя пожирало стены, жадными оранжевыми языками облизывая небо. Моё сердце остановилось.

Воспоминания, которые я похоронил, вырвались из могилы — мои дети, моё прошлое, испепеляющая утрата, когда-то выжегшая меня изнутри.

Я бросился к двери, не замечая жара, покрывавшего кожу волдырями. Ворвался в парадный холл, воздух был густым от дыма и ярости. Лестницы больше не было — лишь обугленные чёрные руины. Балки рушились вокруг дождём искр и углей. Я перепрыгивал через тлеющие обломки, сапоги скребли по обожжённому камню.

Я спустился вниз, в самые глубины — в подземелье, где огонь не смел пожирать камень. Я мчался по ступеням, перепрыгивая через две за раз.

В камере лежал Малик, безжизненно обмякший, мёртвый — последняя жертва яда, пламени и судьбы.

Я резко обернулся, как раз когда услышал кашель — хриплый, предсмертный звук из-под обломков.

— Кто здесь? — крикнул я.

Сквозь дым прорвался хриплый, надломленный голос.

— Х-хозяин… Это я. Питер… ваш конюх…

Я развернулся и увидел изломанное, покрытое волдырями тело, ползущее сквозь пепел и пламя.

— Я пришёл спасти вас, — прохрипел он. — Но не смог найти. Думал, я опоздал…

Его кожа была мертвенно-белой, покрытой потом и вздувшимися пузырями от страшных ожогов. Долго он не протянет. Я опустился рядом с ним на колени.

— Кто устроил пожар? — потребовал я, схватив его за руку. — Ты кого-нибудь видел?

Он снова закашлялся — влажно, надрывно.

— Это была… женщина…

Кровь застыла в жилах.

— Алина, — выдохнул я. А затем громче, в ярости: — Алина!

Я взорвался от ярости, заметавшись по коридору словно зверь, которого слишком долго держали на цепи.

— Она использовала меня. Всё это время. Лгала мне в лицо. Трахалась с Костой за моей спиной — снова и снова.

Я взревел и обрушил кулаки на каменный очаг. Кровь размазалась по камню. Мне было плевать.

— Она предала меня самым мерзким, блядь, образом, — прорычал я. — Все эти разговоры о любви, о верности — всё было ложью!

Боль разорвала грудь. Она не просто отвернулась от меня. Она сожгла всё дотла.