"Эллип Фиц-Матиль, - ответил Гайм ровным, пустым голосом. "Внебрачный сын Гайма Матиля, барона-бунтовщика, впоследствии известного как Разрушитель. Его мать была служанкой в лучшей таверне города. Добрая весёлая девушка с щедрой душой, она была достаточно великодушна, чтобы однажды ночью, когда эль лился слишком свободно, взять пятнадцатилетнего сына лорда в свою постель. Отец, узнав об этом, отшвырнул меня на полкомнаты. Ублажать девку - это одно, а настаивать на признании ее бастарда - совсем другое. Но я держался, несмотря на побои и угрозы лишить наследства. Он был моей крови, крови Матиля, нравилось ему это или нет. Итак, его взяли на воспитание, а мать отправили в столицу с толстым кошельком. Она была добра, но материнство было не в ее характере. Отец настоял на том, чтобы официальное признание держалось в тайне до его смерти, настолько он был пристыжен. Поэтому мы притворялись, что мой сын - сирота, благословленный щедрым сердцем Господа. Но все знали. Луиза знала и любила его, как родного брата, и меня за то, что я никогда не притворялся, что он был кем-то другим, кроме моего сына. Когда священник поднял против нее толпу, он сражался с ними, всего лишь мальчик десяти лет против десятков, и за свои старания был почти забит до смерти".

На этот раз Лакорату нечего было сказать.

Взгляд Гайма вернулся к ящику и его нечитаемому символу. "Я попросил у Картографа средство для завершения моего крестового похода, и она дала мне его. Все, что мне оставалось сделать, - это открыть шкатулку и забрать. Только невинная рука могла снять защиту, которая удерживала его в секрете в течение пяти столетий, и кто мог быть более невинным, чем Эллип?"

И, открыв ее, навсегда остаться невинным, напомнил Лакорат. Ты, должно быть, знал, что это значит.

"Я знал, что это может означать. Я надеялся, что это означает, что он останется такой же доброй, храброй душой до конца своих дней, избавленный от горечи и мстительной ненависти своего отца. Но я знал… В глубине души я знал, что это на самом деле значит".

Время вновь потекло своим чередом, когда Эллип, всегда стремившийся угодить отцу, начал открывать шкатулку. "Оставь!" рявкнул Гайм, как и много лет назад. Но было уже слишком поздно. Эллип был слишком смел, слишком любопытен и слишком зависим от одобрения отца.

Не было вспышки колдовского света, когда его ловкие руки открыли шкатулку и обнаружили внутри нетронутый меч. Не было и громового раската высвободившейся эфирной энергии. Эллип испустил слабый вздох и застыл, глаза его закатились обратно в глазницы: смерть наступила так быстро, что ему было отказано даже в последнем взгляде на отца, который оказался настолько недостоин его любви.

Гайм закричал, подхватив падающее тело, и прижал его к груди, словно пытаясь наполнить труп стуком отцовского сердца. Он выл от боли, ревел от горя и ненависти к себе, и несмотря на все это, осознавал себя самым жалким из лжецов. Так должно было случиться всегда, потому что он любил Луизу больше, чем Эллипа. Это была первая истина, которой научил его проклятый демоном клинок: месть требует жертв.

Глава десятая Жертва

Лабиринт исчез, когда он поднял взгляд от своих пустых рук: свежие слезы увлажнили его щеки и намочили бороду. Откинувшись на корточки, он с трудом втянул воздух в легкие, всхлипывая, медленно осознавая окружающее. Он стоял на коленях на плоском участке голой скалы, ведущей к широкому туннелю, из которого доносились слабеющие рыдания.

"Паломник?"

Сандалии Ищейки мягко заскрипели, когда она присела на корточки рядом с ним, и Гайм повернулся, чтобы рассмотреть ее лицо. Пудра, украшавшая ее черты, была размазана в аляповатую маску, хотя слезы уже высохли. Он увидел беспокойство в ее глазах и удивился ее способности подавлять собственные страдания, чтобы позаботиться о нем, потому что, конечно же, он не заслуживал такого беспокойства.

Оглянувшись через плечо, он увидел, что лабиринт запечатан, осталась лишь длинная глухая стена из гладкого камня. Он испытал небольшое удовлетворение, обнаружив, что Каландра и Лексий тоже выжили, хотя путешествие явно оставило свои следы. Раб смотрел на свою госпожу с новой неуверенностью во взгляде, в то время как она отводила от него глаза, скрестив руки в крепком защитном объятии. Какие бы грехи ни заставил их пережить лабиринт, они явно были связаны друг с другом.

"Это было... плохо?" - спросил он, снова обращаясь к Ищейке.

Мгновенная боль отразилась на ее лице, прежде чем она отстранилась и поднялась на ноги, протягивая руку. "Достаточно плохо. Мы должны двигаться дальше".

"А есть ли сейчас какая-то срочность?" - поинтересовался он, взяв ее за руку и поднимаясь на ноги, бросив взгляд на глухую стену позади. "Сомневаюсь, что найдется много наемников, готовых встретиться с этим".

Словно в ответ на его слова в воздухе раздался громкий треск, и на поверхности стены появилась глубокая трещина. С неестественной быстротой последовали новые трещины, в течение нескольких секунд стена превратилась в абстрактную матрицу взаимосвязанных дефектов. Последовала краткая пауза, затем все разом рухнуло, заставив их прикрыть лица от густого покрова пыли и песка. Пыль быстро рассеялась, открыв любопытный пейзаж из зазубренных камней, поднимавшихся из пола пещеры, словно высокие стеклянные шипы. Поле было труднопроходимым, но, конечно, не непроходимым.