Первое, что он заметил, была перемена в воздухе: холодная затхлость пещеры внезапно сменилась менее благоухающей, но гораздо более холодной атмосферой. У него перехватило дыхание, а пальцы начали неметь, когда он огляделся по сторонам, заметив еще одну важную особенность своего нового окружения: он был совершенно один.

Оглянувшись на ожидаемый проем, он увидел лишь гладкий камень, похожий на стекло своим блеском и отсутствием изъянов.Отвернувшись, он обнаружил, что окружающие стены отбрасывают на него затемненную, затененную версию его собственного изображения.

Лабиринт зеркал, мой повелитель, размышлял Лакорат. Конечно, утомительно, но вряд ли для большинства это предмет ночных кошмаров. Но не для тебя.

"Заткнись, - огрызнулся Гайм и двинулся по проходу, шаги отдавались долгим эхом. Завернув за угол и сделав несколько шагов влево, он оказался перед перекрестком. Два отдельных прохода ответвлялись влево и вправо; то, что находилось за обоими, оставалось в тени, пока он не подошел ближе. Сначала до него донеслись запахи: из прохода слева доносилась смесь древесного дыма, смешанного с вызывающим чувство голода ароматом пирогов на сковороде. Справа доносился явно менее приятный запах мокрой соломы, конского навоза и немытых людей.

Сочетание запахов вызвало воспоминания почти мгновенно, всплыв на передний план его сознания с такой ясностью, что он знал, что увидит, еще до того, как тени превратились в серое облако и начали кружиться, принимая различимую форму. Слева он увидел мальчика лет десяти, который заглядывал в открытый дверной проем кухни. Глаза мальчика горели голодом, знакомым только детям, когда они следили за тем, как медовые пряники переходят с поварской сковороды на тарелку, где их оставляют остывать. Гайм знал эту кухню и этого повара. Он также хорошо знал мальчика и преступление, которое ему предстояло совершить.

Сцена справа была гораздо уродливее, но все же она пришлась ему по душе. На телеге стоял худой человек с помятой внешностью, на шее у него была петля. Его глаза были слишком яркими, немигающими, а язык постоянно облизывал частично запекшуюся кровь, текущую из недавно сломанного носа. Телега и подвода, к которой она была привязана, стояли под Н-образной рамой во дворе, усыпанном сеном в тщетной попытке скрыть запах навоза от лошадей, которые регулярно проходили по булыжникам. Гайм вспомнил, что в тот день шел дождь, отчего навоз вонял еще сильнее, чем обычно, но дождь и вонь не обескуражили толпу. Около трех десятков человек пришли в качестве свидетелей. На их лицах, лишь немного уступавших лицу человека на телеге, светилось необычное предвкушение, напоминавшее жадность в глазах мальчика с кухни. Но, в то время как он жаждал пряников, они жаждали смерти. Его отец был честным человеком, но скупым на развлечения, которые он предоставлял своим чадам.

Гайм наблюдал, как двое латников в серо-голубых ливреях Дома Матиль перекидывают веревку через деревянную раму, а высокий бородатый мужчина в одежде мелкого баронета читает вслух с листа пергамента.

"То, что совершается здесь сегодня, совершается по закону Церкви и Короны!" нараспев произнес отец Гайма. Он говорил бегло, что свидетельствовало о знакомстве с написанным, но закон предписывал читать его с пергамента, скрепленного королевской печатью. "Знайте, что в этот день мы нарекаем Болтала Хэджмена, известного в народе как Болт Хэдж, злодеем. Знайте, что этот человек обвиняется и осуждается за множество преступлений, самое тяжкое из которых - убийство своей жены, доброй женщины Астрит, бывшей горничной в этом самом замке, по вероломному и ложному утверждению, что она легла с другим мужчиной вопреки обету. Знайте также, что несколько свидетелей подтвердили многочисленные случаи, когда этот человек осквернял святых и не оказывал должного почтения в назначенные дни отдыха и богослужения. После совершения требуемой епитимьи под наблюдением священника и добровольного возвращения всех мирских благ в равной степени Церкви и Короне, приговор к кастрации и расчленению был заменен на милосердную смерть через повешение."

Пирс Матиль, барон замка Фалтон и глава дома Матиль, опустил пергамент и обратил суровый и властный взор на мальчика, стоящего рядом с ним. Мальчик был старше, чем его младший товарищ с кухни, его лицо приобрело жесткие черты и выдающийся подбородок, которые будут отличать его во взрослой жизни. Но любой мужественный аспект сводился на нет его очевидным страхом, слезами, которые он безуспешно пытался прогнать из глаз, и дрожью рук, когда они сжимали в руках конскую плеть.

"Выполняй свой долг, Гайм Матиль", - сказал отец, кивнув на повозку.