"Нет. Не увидим". Ноги Гайма подкосились, когда волна страха и вины захлестнула его, заставив врезаться в стену, резко остановившись при виде искаженного лица, которое смотрело на него в ответ; лица человека, раздираемого ужасом. Он почувствовал внезапное искушение рухнуть на пол, сжаться в комочек и лежать там, пока жажда и голод не одолеют его. Лучше так, чем столкнуться с тем, что, как он знал, ждало впереди.

Вставай, с необычной для него мягкостью приказал Лакорат.

"Ты не знаешь..." вздохнул Гайм. "Ты не понимаешь".

Чего не понимаю? Что ты самая мерзкая смертная душа, которая когда-либо ступала по этой погруженной во мрак земле? Это я уже знаю, мой повелитель. Я также понимаю, что если ты поддашься жалости к себе и погибнешь в этом лабиринте, то я, скорее всего, буду лежать здесь до тех пор, пока существуют боги на небесах. А теперь вставай и начинай идти!

Лицо в искаженном зеркале на стене моргнуло, и Гайм увидел мрачное принятие, сменившее ужас в его глазах. Он заслужил эту боль, он знал это, и даже больше. Он поднялся, глубоко вздохнул, а затем возобновил свой путь, шагая так целеустремленно, как только мог.

На этот раз путь занял больше времени: миля за милей он упорно шел по прямому, как стрела, каналу, который все больше и больше походил на вытянутое подземелье. Когда все закончилось, не было никакого перекрестка, чтобы поприветствовать его, только последний затененный портал, который исчез, открывая сцену, которую он ожидал с каждым шагом. Однако это зрелище все равно вызвало у него стон, хотя он заставил себя не закрывать глаза.

"Я думал, это должна быть библиотека", - сказал Эллип, запрыгивая на один из столов, покрытый пылью, как и все остальные. "Все, что я вижу, это ящики". Он щелкнул старинным замком на одном из сундуков, громоздившихся на столе, прежде чем запрыгнуть на соседний, двигаясь с уверенной гибкостью, которая хорошо послужила ему в его короткой, но полной опасностей жизни.

"Это архив". Губы Гайма двигались в унисон со словами его невидимого младшего "я". "Не совсем одно и то же. Перестань ерничать и помоги нам поискать."

Затем в поле зрения появились остальные, самые преданные и долго служившие вассалы изгнанного мятежного барона, который претендовал на королевский титул. Рыцарь Леон Добрая Рука, который так пренебрежительно отнесся к позолоченной статуе Юзерии; его желтоватое лицо сморщилось, когда он неуверенно тыкал пальцем в различные ящики. Сэр Джулиан Великий Меч, бывший выше любого мужчины, которого когда-либо встречал Гайм, окидывал тоскливым взглядом покрытый пылью беспорядок этого места. Айлин с черными как смоль волосами и шрамом на лбу, изображающая интерес на скучающем лице, присоединилась к поискам. Он всегда подозревал, что ее преданность проистекала скорее из ожидания частых сражений, чем из истинного сочувствия его крестовому походу против церкви Воскресших. Все тринадцать из них рыскали по старому хранилищу, куда привела их карта Картографа, все, кроме одного, были так же повреждены и полны яростной злобы, как и человек, который их вел, и лишь единственная невинная душа, нашла шкатулку.

"Может это оно?" спросил Эллип, перепрыгнув на другой стол, указывая на ящик, ничем не примечательный среди всех остальных, если не считать его длины и узких размеров. Изображение сместилось, когда младшее "я" Гайма подошло ближе, чтобы осмотреть находку мальчика. В отличие от многих сундуков в этом архиве, у этого ящика не было ни защелки, ни замка, а единственным украшением был небольшой резной символ, видневшийся под покрывавшей его пылью.

Рука Гайма смахнула пыль, открыв символ, написанный письменами, которые он не мог прочитать и, как позже узнал, был за пределами понимания всех смертных. Мой сигил! восторженно воскликнул Лакорат. Как давно я его не видел, должно быть, тысячу лет или две. В те времена у меня в подчинении была кучка измазанных краской дикарей, они вырезали его на лбах своих поверженных врагов...

Гайм почти не слышал тоскливых воспоминаний демона, его внимание было полностью сосредоточено на широко раскрытых глазах Эллипа, которые смотрели на него снизу вверх, довольные тем, что заслужили одобрение человека, за которым он следовал столько трудных миль. Довольные, ничего не подозревающие глаза. На самом деле, глаза невинного человека.

"Должен ли я открыть его..." начал Эллип, время замедлилось, когда он произнес последнее слово, и звук превратился в гулкое эхо: "...отец?"

Что? спросил Лакорат, выходя из своей самозабвенной задумчивости.