Изображение застыло: двенадцатилетний Гайм смотрел на отца с потрясенным лицом и умоляющими глазами. Он с ужасающей легкостью вспомнил, что произошло дальше: гнев отца из-за публичного проявления слабости сыном и жесткий отказ позволить ему уклониться от выполнения этого задания. Через мгновение он стыдливо опустит взгляд и на спотыкающихся ногах пойдет к телеге, не сводя глаз с Болта Хэджа, бормоча последние бессвязные молитвы святым. Кнут резко треснет в воздухе, ударив по крупу подводы, заставив животное рвануться вперед. Его отец шепотом отдаст суровый приказ смотреть, в то время как Гайм пялился на покрытую дерьмом землю, и смотреть он будет. В тот день Болт Хэдж умирал долго, и толпа сполна насладилась его кончиной.

Не такой уж большой выбор, заметил Лакорат. Кража пряников против первого убийства. Насколько я понял, чтобы успешно пройти этот лабиринт, нужно пострадать за свои грехи. Похоже, тебе придется заново наблюдать за смертью крестьянина, мой повелитель.

"Это было не первое мое убийство, - сказал Гайм, поворачиваясь к проходу слева. "И не самый большой грех".

Воспоминания начали всплывать в памяти, как только он вошел на кухню: душистое тепло, которое когда-то вызывало вздохи приятного предвкушения, теперь вызывало дрожь.Он наблюдал, как в детстве ждал, пока кухарка соберет корзину и отправится в кладовую. Подбежав к тарелке, мальчик подавил вскрик, когда первое прикосновение ошпарило его пальцы, но тем не менее принялся запихивать пряник в рот. Это было любимое лакомство отца, которое пеклось специально каждое утро, и он был бы в дурном расположении духа, если бы их не подали к столу. Это была такая же шалость, порожденная ревнивой обидой, как и преступление из жадности. Юный Гайм снял свою куртку, высыпал в нее оставшиеся пряники и, продолжая жевать свою добычу, быстро покинул кухню.

Что ж, протянул Лакорат, это было драматично.

"Отец, конечно, знал, что я сделал, - сказал Гайм. Он всегда знал. Но когда кухарка сообщила о краже, вина пала на ее горничную, некую Астрит, незамужнюю девушку шестнадцати лет, у которой не осталось семьи, которая могла бы приютить ее, когда ее выгнали из замка. Поэтому она сошлась со смотрителем живой изгороди из городка под холмом, человеком, печально известным своим скверным характером и беспричинными приступами ревности. Он зарубил ее насмерть крюком, потому что она улыбнулась проходящему солдату".

Гайм закрыл глаза, давно похороненное чувство вины пробудило в нем боль, о которой он и не подозревал. "Я ничего не сказал. Не признался, чтобы избавить ее от позора. Отец попросил меня встать рядом с ним, когда он увольнял ее, все это время зная, что я натворил. Возможно, он надеялся, что я заговорю, признаюсь в последний момент. Но я думаю, он знал, что я этого не сделаю. Из всех многочисленных разочарований, которые я взвалил на его плечи, это, возможно, было худшим. Убивать ее никчемного дерьмового мужа было плохо, но это, по крайней мере, принесло удовлетворение от того, что избавило мир от присутствия убийцы, потому что меня преследует не его лицо, а ее, когда она плакала и клялась всем Святым, что никогда не делала ничего плохого".

Итак, одно преступление порождает другое. Неизбежный, хотя и утомительный для смертных трюизм, который твой отец, похоже, очень хотел, чтобы ты усвоил. Ты, должно быть, сильно его ненавидел.

"Какое-то время. Но в конце концов, уже после его смерти, ненависть угасла. Ибо к тому времени я понял, что он, несмотря на свои многочисленные недостатки и то удовольствие, с которым он оценивал мои, все равно был лучше меня".

Кухня на мгновение погрузилась в тень, и Гайм снова оказался в узком проходе со стеклянными стенами.Проход позади был наглухо закрыт, а впереди лежал длинный коридор без дверей, длинный и прямой, сужающийся к дальней точке без углов. Этот лабиринт, по-видимому, был живым существом, но что поддерживало в нем жизнь?

Богиня, конечно, ответил Лакорат, когда Гайм двинулся вперед. Здесь в каждом уголке чувствуется божественная вонь. Но она старая, очень старая, и я не чувствую на нас божественных глаз. Это как часы, заведенные и настроенные отсчитывать годы, сокрушая тех, кто достаточно глуп, чтобы оказаться пойманным в их шестеренки.

"Неужели ты никогда не устаешь от собственных прозрений?"

Клянусь могучими яйцами Триумвирата, нет! Я, безусловно, самая проницательная персона, которую я когда-либо встречал.

Он подошел к следующему перекрестку после, как ему показалось, мили или больше, неуклонного продвижения по безошибочно прямому коридору. На этот раз сцена справа показывала его версию, более чем на десять лет старше мальчика во дворе, облаченного в доспехи, испачканные красными и черными следами недавней битвы. Он стоял рядом с шеренгой других бронированных мужчин, каждый из которых поднял свои мечи в обратном захвате, направив лезвия на обнаженные шеи связанных пленников, стоящих на коленях у их ног. Они были одеты в убогую одежду и обрывки добытых доспехов, некоторые истекали кровью от недавно полученных ран и в любом случае скоро умрут. На заднем плане виднелось сваленное в кучу оружие: косы, топоры и различные сельскохозяйственные орудия.

Полагаю, это последствия восстания черни? поинтересовался Лакорат. Убийство пленных врагов, мой повелитель. Вряд ли это поступок героя.