"Король назвал это поле полем предателей, - ответил Гайм. "Пощады быть не должно. Мне это не нравилось. На самом деле, я ненавидел это. Но все же сделал. Эти мятежники знали, что им грозит, когда начинали свое восстание. Поражение принесет только смерть, быструю, если повезет, и медленную, если нет. Этим повезло. Их лидеры умирали несколько дней".

И снова менее жуткая сцена справа оказалась куда более тяжелой. Молодая женщина с волосами цвета меда сидела на кровати, подтянув колени к груди, одеяло лишь частично прикрывало ее обнаженную фигуру. Ее лицо было искажено печалью, но даже это не могло умалить ее красоты, но в его глазах ничто и никогда не могло этого сделать.

"Тебе не обязательно уходить", - услышал Гайм ее слова, и его сердце дрогнуло при звуке ее голоса, голоса, который он не слышал в реальном мире много долгих лет.

"Я не могу", - прошептал он, крепко зажмурив глаза. "Только не это".

У лабиринта есть свои правила, напомнил ему Лакорат. Следуй худшим из своих грехов.

Заставив себя открыть глаза, он шагнул в опочивальню, сердце бешено колотилось, когда его давно умершая жена продолжала говорить. "Твой отец посылал только деньги, когда король объявлял сбор, и никогда за это не страдал".

Луиза Матиль, новоиспеченная леди замка Фалтон, смотрела на него снизу вверх зелеными глазами, унаследованными от ее маретской крови несмотря на то, что ее семья была на два поколения удалена от своей родины. Она говорила на языке северных земель без акцента, одевалась так, как предписывали обычаи и церковь, соблюдала все законы и не предлагала ничего, кроме доброты, каждой встречной душе. Но все это не спасло ее, когда на посевы обрушился мор, а городской священник, такой же отчаявшийся и голодный, как и его паства, возложил ответственность за все беды на ее предполагаемое маретское колдовство.

Воспоминание о том дне, когда Гайм вернулся с войны и обнаружил ее обгоревшее и едва узнаваемое тело, привязанное к столбу в пепельном костре, было ужасно, и он никогда не мог от него избавиться. Но это было еще хуже, ведь это было его первое предательство.

"На этот раз все по-другому, - сказал он ту же ложь ей, что и тогда. "Королю нужны мечи, а не монеты. Простолюдины бедны оружием, но богаты числом".

На самом деле в письме, доставленном королевским гонцом, содержалось условие о выплате вдвое большего налога любым рыцарем, который слишком немощен или занят неотложными местными делами, чтобы выступить в поход под королевским знаменем. Цена была высока, но завещание его отца оказалось на удивление щедрым. Собрать несколько дюжин простолюдинов и отправить их на сбор вместе со своим сержантом-оруженосцем и достаточно большим кошельком было бы проще простого. Но тогда он лишился бы шанса на славу, которая приходит только в бою, славу, которая могла бы снискать ему королевскую благосклонность, а возможно, и пожалование на расширение земель. Этот Гайм был амбициозным молодым человеком.

Это было лишь небольшое изменение в зеленых глазах Луизы, сопровождавшееся легкой складкой на лбу, но он знал, что она услышала ложь в его голосе. И снова он выдержал и подавил порыв признаться в своей нечестности, попросить у нее прощения и пообещать, что никогда не позволит войне разлучить его с ней.

"Тогда пусть попутный ветер и чистое небо ознаменуют ваше путешествие, милорд", - сказала она, заставив себя улыбнуться, как полагается верной жене. "И поспешите вернуться, ибо я чувствую, что наши многочисленные дети хотят родиться".

Сцена погрузилась во тьму, и Гайм оказался на коленях, прижавшись лбом к холодной и неподатливой каменной стене лабиринта. Когда Лакорат озвучил свою неизбежную насмешку, он смог только печально кивнуть головой в знак согласия.

Прошу прощения, мой повелитель, произнес демон. Но я вынужден заметить, что ты действительно был гребаным идиотом.

Гайм оперся руками о стену и медленно выпрямился, поворачиваясь, чтобы осмотреть еще один невероятно длинный коридор. Его грехи, судя по всему, еще не были исчерпаны.

Мне любопытно, продолжил Лакорат, когда Гайм, спотыкаясь, начал продвигаться вперед. Что ты сделал со священником?

"У него была семья, - пробормотал в ответ Гайм. "Любовница и двое бастардов, хотя это было запрещено церковным законом. Среди духовенства часто встречаются лицемеры. Я запер их в его часовне и заставил смотреть, как она сгорает. Он впал в безумие к тому времени, как я отрубил ему голову. Первые несколько недель моего восстания я носил ее на седле, пока зловоние не начало меня раздражать, и я выбросил ее в канаву. К тому времени у меня было много других, чтобы заменить ее".

Как восхитительно. Возможно, это то, что мы увидим дальше.