"Почему?" Лексий приподнял бровь в искреннем любопытстве. "Здесь нет выигрыша. Здесь нет ставки, которую можно выиграть. Нет доброй души, которую можно открыть. Нет игры, затеянной богиней. Это притворство, средство, с помощью которого ты потакаешь своей жестокости".

"Бросай, смертная мерзость!" Тенгрид рванулась вперед, руки вцепились в трон, как когти, когда она выкрикнула команду, глаза сияли хищной похотью, которую Гайм видел на лицах многих садистов.

Крысомордый прав, заметил Лакорат. Она лжет. Все, чего она хочет, - это смотреть, как умирают люди. Развлекательное занятие для души, запертой в клетке, которой вечно отказывают в освобождении.

"Паломник, - пробормотала Ищейка, поднимая лук. Он проследил за ее взглядом до ближайшего постамента. Лежащий на нем череп, казалось, покрылся свежими лианами. Однако, когда блестящие усики раздвинулись и покрыли череп от челюсти до макушки, он понял, что на самом деле это мышцы и сухожилия. Череп поднимался и покачивался, когда вновь выросшая плоть удваивалась в размерах, белая кость сияла среди красного и серого, а позвоночник и грудная клетка росли, придавая форму непристойной совокупности. Беглый осмотр других постаментов подтвердил, что каждый череп быстро обрастает новым телом.

"Как ты здесь оказалась?" спросил Лексий у Тенгрид, бросая кубик в ее закрытое капюшоном лицо. "Что ты просила у богини?"

Единственным ответом призрака было жалобное рычание, звук эхом вырывался из глоток лишенных кожи тел, соскальзывающих с постаментов. Они кричали от наполненного ненавистью голода, когда, пошатываясь на полурастущих ногах, приближались к Лексию, поднимая тучи раздробленных костей, двигаясь со сверхъестественной быстротой, несмотря на свое незавершенное состояние.

Лук Ищейки затрепетал, посылая стрелу в шею одной невозможной фигуры, но та, казалось, едва заметила рану, продолжая наступать, протягивая к рабу когтистые руки из костей и обнаженных мышц. Каландра произнесла быстрое заклинание, подняв руки, чтобы извергнуть поток молний. Гайм уже успел оценить ее силу, но все равно был обескуражен тем, что она выпустила в этот момент. Белые молнии обвились вокруг трех бродячих фигур, разрывая их в клочья. Она остановила поток магии на короткую секунду, бросившись в сторону Лексия, прежде чем разнести на части три другие фигуры, теперь уже полностью выросшие. Гайму удалось полностью разглядеть одного из них, прежде чем его поглотил белый огонь, - огромного высокого мужчину с изумительной мускулатурой и широкими, красивыми чертами лица, которые, как он думал, встречаются только на статуях, увековечивающих память давно умерших героев..

Огонь Каландры угас, когда она сосредоточила свой злобный взгляд на сидящем призраке. Губы ее зашевелились в очередном заклинании, а затем она взмахнула рукой, и молнии сложились в косу ослепительного света. Соединившись, они выпустили взрыв ослепительной энергии, заставивший Гайма прикрыть глаза. Когда он снова смог видеть, то разглядел призрак Тенгрид, все еще сидящий на своем троне из костей.

Тень уже мертва, заметил Лакорат. Нельзя убить то, что не живет, а магия не изгонит привязанного к земле духа.

Гайм ожидал, что Тенгрид разразится вызывающим смехом и, возможно, бросит несколько отборных оскорблений в адрес своих неумелых мучителей. Вместо этого перед ним предстала сгорбленная и плачущая старуха.

"Ничего..." - услышал он ее всхлипывания, проходя по ковру из костей. Ее голова, покрытая капюшоном, качалась, а плечи вздымались при каждом горестном вздохе. "Бесчисленные годы в этой тюрьме и вот..." Она подняла голову, и капюшон упал, открыв сморщенную и истлевшую маску ее лица. "Теперь ты не оставил мне ничего!"

Ее гнев рассеялся так же быстро, как и поднялся, и Тенгрид снова погрузилась в горестные рыдания. "Я умоляла ее вернуть его нам", - прошептала она, и в ее голосе наконец-то прорезалась хрипотца, ранее отсутствовавшая в ее королевских тонах. "Мы прокрались в брюхо кракена, отдав все, чтобы освободить его. И все напрасно. Мы бродили несколько дней без еды, имея для питья только едкую, отравленную воду. Они все умерли... оставив меня одну молить Картию о спасении, о возвращении Акрия. Она пришла ко мне в конце. Такая... красивая. Такая холодная. Она смотрела, как я умираю, а потом забрала мою душу сюда. Доброта или жестокость. Кто может сказать? Когда спустя столетия приходили другие, ищущие сердце и зуб, я помогала им... поначалу. Но они всегда терпели неудачу, и каждый раз казались все меньше и меньше достойными сокровищ, которых жаждали, или помощи, которую я предлагала. Я начала ненавидеть их, а ненависть порождает жестокость".

Она устремила на Лексия усталый, пустой взгляд, и голос ее снова стал тусклым. "Вот тебе и ответ, ученый негодяй. Вот как я оказалась здесь. И здесь я останусь, даже если жестокость будет отвергнута".

Лакорат послал дрожь беспокойства по мечу, когда Гайм извлек его из ножен, клинок неохотно замерцал. Лакорату никогда не нравился вкус призраков.