— Вообще-то неделя сейчас вполне обычное дело, — говорит невеста таким тоном, что Фиби чувствует себя старой. — И люди едут сюда издалека.

Но Фиби всё равно.

— Это самая важная неделя в моей жизни, — умоляет невеста.

— В моей тоже, — говорит Фиби.

Фиби нажимает кнопку, чтобы открыть двери, но невеста снова их закрывает. И Фиби злится так, как злилась только в пробках по дороге на работу. От всех этих красных огней впереди хотелось кричать, но она никогда не кричала, даже в одиночестве, в собственной машине. Она была не из тех, кто кричит. Не из женщин, которые чего-то требуют от мира; не ждала, что улицы расчистятся только потому, что она торопится. Она была не такая, как эта невеста, которая стоит со своей блестящей лентой, убеждённая, что все ей должны, словно до неё невест вообще не существовало. Так и хочется сорвать с неё ленту, выхватить собственную свадебную фотографию, показать: она тоже когда-то была невестой, а невесты могут превратиться в кого угодно. Даже в Фиби.

Но тут окровавленная салфетка падает на пол. Подбирая её, невеста издаёт что-то похожее на всхлип, а потом смотрит на Фиби так, будто вся её жизнь уже разрушена.

— Пожалуйста, не делай этого, — просит невеста. И Фиби снова чудится, что они знакомы, что невеста просит её как сестра сестру.

— Я буду очень тихо, — обещает Фиби. — Ну, может, включу фоном лёгкий джаз, но вам не будет слышно.

— Ты шутишь? Это какой-то больной розыгрыш? Тебя Джим подговорил?

Фиби достаёт из сумочки древний дисковый плеер и компакт-диск«Саксофон для влюблённых» . Одна из немногих вещей, которые она взяла из дома. С первой ночи их медового месяца в Озарке. Маленький мотель на склоне каньона; джакузи в форме сердца, от которого весь номер пропитался влажностью. Муж обнаружил этот диск в проигрывателе. «Саксофон для влюблённых», — прочитал он вслух, и они всё смеялись и смеялись. «Ну так включай, мой влюблённый», — сказала она, и они танцевали, пока не раздели друг друга.

— Господи, — говорит невеста. — Ты серьёзно. Ты собираешься сделать это здесь? У себя в номере? Когда?

— Сегодня вечером, — говорит Фиби. — На закате.

Она выкурит сигарету на балконе. Закажет еду в номер. Вкусно поужинает, глядя на воду. Съест какой-нибудь затейливый десерт. Послушает диск. Примет целый пузырёк обезболивающего, оставшегося от кота, и уснёт в огромной кровати под балдахином, пока солнце садится. Всё будет быстро, красиво и совершенно бескровно: Фиби не желает заставлять персонал убирать так, как убирала её подруга Мия после того, как её муж Том вскрыл себе вены. «Это просто эгоизм», — сказал тогда муж Фиби, и Фиби согласилась, потому что Том выжил. Потому что мужу и жене, казалось, важно сходиться во мнении о таких вещах. Но ещё и потому, что Фиби аккуратный человек, страдающий убеждением, что у каждой книги на полке есть своё законное место, а кровь должна всегда оставаться внутри тела — даже после смерти, особенно после смерти. Какой ужас для Мии: стоять на коленях и вычищать кровь мужа из швов между плитками.

— Никакого беспорядка, — обещает Фиби.

— Нет, — твёрдо говорит невеста. — Ни в коем случае. Этого не может быть. Это не может быть правдой.

Но вокруг её раны расползается красный круг. Невеста смотрит на него и говорит: «Как ты можешь так со мнойпоступить ?»

Но разве Фиби что-то с ней делает? Не Фиби, так что-нибудь другое всё испортит. Со свадьбами так бывает. С жизнью так бывает. Вечно одно за другим. Пора невесте это усвоить.

— Хочешь верь, хочешь нет, но к тебе это вообще не имеет отношения, — говорит Фиби.

— Ещё как имеет! — говорит невеста. — Это моя свадьба! Я всю жизнь её планировала!

— Я всю жизнь это планировала.

Только произнеся эти слова, Фиби понимает: это правда. Не то чтобы ей всегда хотелось покончить с собой. Но такая мысль была. Кнопка самоуничтожения, о существовании которой Фиби не забывала даже в самые счастливые минуты. И откуда взялась эта печаль? Отец передал ей эту печаль по наследству, как болезнь крови?

— Пожалуйста, — говорит невеста. — Только не делай этого здесь.

Но Фиби должна. Только это место кажется правильным: пятизвёздочный отель в тысяче миль от дома, полный богатых незнакомцев, которых её смерть не огорчит, и так хорошо вышколенного персонала, что над её трупом просто кивнут, а утром тихонько увезут её в служебном лифте.

Но вот невеста — и она уже огорчена.

— Пожалуйста, — снова говорит невеста, совсем как ребёнок, и Фиби вдруг понимает: она и есть ребёнок. Двадцать шесть лет. Двадцать восемь, может быть? Ребёнок, какими были они с мужем, когда поженились. Невеста ещё не понимает, что значит быть замужем. Делить всё. Иметь один банковский счёт. Ходить в туалет с распахнутой дверью, рассказывая мужу о пингвинах в зоопарке. А потом однажды проснуться совершенно одной. Оглянуться на всю свою жизнь, словно она тебе приснилась, и подумать:что это, блядь, было?

— А как же твой муж? — пробует невеста, заметив обручальное кольцо Фиби. — Твои дети?