Фиби верилось: она знала, что рано или поздно он получит эту премию. Гуманитарный факультет был одним из самых маленьких в университете. Когда-то они шутили, что большинству профессоров премия достанется сама собой, если проработать здесь достаточно долго. Правда, Фиби она не достанется никогда: внештатным преподавателям премий не дают. Медицинской страховки тоже не дают, хотя она выполняла ровно ту же работу, что и муж — теперь уже профессор философии с постоянным контрактом и страховкой, покрывавшей даже визит их кота к стоматологу. И тогда это её устраивало, потому что они были женаты, и на двоих у них хватало любви и денег, чтобы купить дом и делать всё то, что делают люди, недавно купившие дом: разбить сад, отремонтировать кухню, установив кварцитовую столешницу, и получить шесть эмбрионов в лаборатории.

Но когда муж получал премии, это её уже не устраивало. Не устраивало, когда на факультетском мероприятии кто-нибудь предлагал ей подать документы на новую должность преподавателя английской литературы с перспективой постоянного контракта. Какая возможность, как же вовремя умер Джек Хейз. Но она знала: всерьёз её кандидатуру рассматривать не станут. Со дня защиты у неё вышла только одна публикация, а этого мало. Мэтту приходилось говорить то, чего не могла сказать Фиби: «Фиби ещё работает над книгой». Тогда спрашивали, о чём книга, но Фиби обнаруживала, что не может объяснить. Говорила что-то о домашних пространствах в«Джейн Эйр» . Что-то о культуре прогулок в викторианскую эпоху. О феминизме? Но и сама Фиби уже толком не знала. Теперь всё это нагоняло на неё скуку. Всякий раз, открывая на компьютере диссертацию, она словно садилась пить кофе с бывшим, которого немыслимо было полюбить снова.

— Поздравляю, — сказала Фиби мужу. — Это правда здорово.

Фиби улыбнулась и поцеловала Мэтта в щёку. Сжала его руку, словно потом собиралась затрахать до полусмерти; может, и собиралась. Может, он заметит сообщение, потянет её наверх, и сегодня окажется тем самым вечером, когда всё изменится, когда она наклонится над кроватью, а он возьмёт её сзади. А может, они будут лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, как тогда, когда только влюбились.

— В феврале на ужине в честь лауреатов придётся произнести речь, — сказал муж.

— Речь — это плохо?

Если бы в феврале речь предстояло произносить Фиби, это было бы очень плохо. Она стала ненавидеть необходимость каждый день стоять перед студентами: все молча ждут, когда она докажет, чего стоит. Разве вчера не доказала? И позавчера? Зачем каждый день просыпаться, чтобы снова доказывать, если, кажется, совершенно неважно, сколько раз ты уже доказала? К концу занятия она выматывалась, и легче становилось только дома, за бокалом вина.

— Речь — это прекрасно, — сказал Мэтт. — Нам нужно чего-нибудь ждать с радостью.

Он был прав. Ждать с радостью было нечего; ради этого они и затеяли отпуск.

— Держи. — Он протянул ей бокал шампанского. Тонкий, хрупкий. Даже держать его было тревожно. — Знаю, для повышения эта премия, в общем-то, ничего не значит, но хоть немного помочь должна.

Когда-то целью мужа было жениться на ней и завести детей. Теперь он всеми силами стремился к повышению.

— Конечно, — сказала она. — Всё идёт в зачёт.

— За нас.

Она выпила.

— Хорошее шампанское, — сказал он.

Она не могла не отметить: за всю историю своей жизни её муж ещё ни разу не покупал плохого шампанского.

— Да, — сказала она. Первый глоток шампанского она и правда любила. Первый глоток всегда возвращал её к жизни. В парк, где они впервые подняли бокалы как муж и жена. На тёплые заснеженные балконы в новогоднюю ночь. Но второй и третий глотки всегда были такими сухими, что снова её убивали. — Правда хорошее.

Её муж — какой выдающийся учёный. И студенты его обожали. Вечно толпились у его кабинета, с горящими от восторга глазами, говорили: «Он гений и при этом даже не мудак». И ведь правда. Он много знал. Говорил на трёх языках и мог подолгу беседовать о чём угодно: о культуре пития в Древней Греции, о местной политике Сент-Луиса, о кровяном допинге на Олимпийских играх, о том, что за птица прилетела к их кормушке. Его ум был одной из причин, по которым она в него влюбилась. Но её раздражало, как молодые женщины поклоняются его уму: её уму никто не поклонялся. Он вызывал либо удивление, либо неодобрение. Даже Боб больше не был поклонником.