И всё же затягивается снова: представляя свою смерть, она представляла себя с сигаретой. Ей казалось, это будет как метроном, отбивающий время. Удерживающий её в ровном ритме. Потому что больше удерживать нечему. Нет ужина, который надо съесть, музыки, которой можно насладиться, багажа, который надо разобрать, мужа, которому можно позвонить, книги, которую надо закончить, столешниц, которые надо протереть, гормонов, которые надо вколоть, отпуска, который надо спланировать, будущей жизни, которую надо разложить по таблицам. Времени больше нет, и потому, как ни странно, спешить больше некуда.

Остаток сигареты она выкуривает медленно. Не хочет торопиться. Не хочет уходить в отчаянии, через окно, как Септимус в«Миссис Дэллоуэй» . Та сцена так её расстроила, что за всю аспирантуру это была единственная книга, которую она не дочитала.

В животе урчит. Она надеется, что не проголодается настолько, что не сможет покончить с собой. Ещё глоток шоколадного вина. По крайней мере, вино отчасти шоколад, думает она. По крайней мере, у меня есть этот балкон. Вдали начинают собираться волны, но ни одна не вырастает настолько, чтобы разбиться. Как джаз, доносящийся с приёма внизу: ноты поднимаются, опускаются, поднимаются, опускаются, но конца всё нет.

Она перегибается через перила, чтобы лучше разглядеть приём. Ей любопытно, признаётся она себе. Она всегда любила свадьбы: досмотрит любую телепередачу, дочитает любую книгу, если ей обещают свадьбу. Так она и осиливала длинные романы в аспирантуре: читала сотни страниц, чтобы посмотреть, как люди поженятся.

Ищет невесту, но видит только Пучок и Подушку: они берут с подноса бокалы на длинных ножках. Под гирляндами стоят Джимы, спорят с такими лицами, будто хотят друг друга убить, — и, когда они разражаются смехом, Фиби удивляется.

По крайней мере, я на верхнем этаже, думает она. Здесь, на балконе, можно смотреть и судить, оставаясь незамеченной, как чайки, кружащие высоко над головой. Отсюда ей видно всё. Даже то, каково будет быть мёртвой, — потому что один из немногих подарков депрессии — взгляд сверху. Она уже знает, как выглядит мир без неё. В прошлом августе она сидела дома, пока все возвращались в свои кабинеты, к своим привычкам, к своим ролям. И знает: невеста тоже это сумеет. Услышав о самоубийстве Фиби, она, может, ахнет, но потом пойдёт вдоль пляжа, чтобы успокоиться. Почувствует, как ветер откидывает ей волосы. Будет благодарна солнцу. Своему шампанскому. Засмеётся, склонится к плечу жениха; красивые волосы упадут на лицо. И к закату о Фиби забудут.

— Просто делай уже, — говорит себе Фиби.

Но тут в дверь стучат, словно кто-то её услышал. Она быстро тушит сигарету, закрывает балконную дверь; странно знакомое чувство — прятать сигарету. От него хочется надеяться, что за дверью муж, хотя, конечно, это не он. Он даже не знает, где она.

— Ты что, серьёзно куришь? — спрашивает невеста.

Невеста входит в номер как к себе. Теперь на платье нет крови: другое белое платье, более воздушное, с эффектными развевающимися рукавами.

— Конечно, да, пожалуйста, проходи, — говорит Фиби.

Рука невесты перевязана, и Фиби гадает, кто её перевязал. Гэри, жених с едва заметными залысинами? Любящая мать? Невеста — из тех женщин, у которых есть любящая мать? Да, решает Фиби. За годы она научилась безошибочно определять, у кого есть любящая мать, а у кого нет. Фиби верит: любящая мать даёт человеку какую-то уверенность в собственном праве существовать, которой у самой Фиби никогда толком не было. Фиби ни за что не смогла бы вломиться в чужую комнату и распоряжаться как у себя.

— Тебе нельзя курить, — говорит невеста.

Она говорит громче, чем нужно, как актёры на сцене: вроде бы здесь, но заперты и законсервированы за четвёртой стеной. И впервые Фиби задумывается, чем невеста вообще зарабатывает на жизнь. Актриса? Или, может, стюардесса: хорошо умеет делать объявления для сорока семи пассажиров.

— Вообще-то это одно из немногих занятий, которые мне ещё доступны, — говорит Фиби.

Словно в доказательство, она снова выходит на балкон.

— Вообще-то нет, — говорит невеста, следуя за ней. — Этот номер для некурящих.

— Тогда хорошо, что я здесь, на балконе.

— Кстати, как этотебе достался настоящий балкон? — спрашивает невеста, словно вот оно, настоящее предательство. — У меня не балкон, а так, намёк на балкон.

Она умолкает, рассматривая вид.

— Да отсюда весь океан видно! Почему, скажи на милость, Полин не поселила сюда меня? Я специально просила номер с видом на побережье.

— Ну, номер с видом на побережье, надо полагать, выходит на… побережье.

— Но я думала, «побережье» значит… что виден берег.

— Побережье — это место, где океан встречается с сушей.

Фиби ждёт, что Лайла покраснеет, но та не смущается. Только злится ещё сильнее.

— Тогда кому вообще нужен номер с видом на побережье? — спрашивает Лайла. — Зачем рекламировать этот вид, будто он чем-то особенный? Если бы я хотела смотреть на дома, осталась бы дома и смотрела на дома из своего окна. Понимаешь?