Не сказав ни слова, она вышла из аудитории, села в машину и поехала домой. К тому времени, как вошла на кухню, у неё дрожали руки. Что-то было не так. Она позвонила психотерапевту: может, он поможет. Но и с его голосом что-то было не так.

— Послушайте, прежде чем мы проведём ещё один сеанс, вам нужно кое-что знать, — сказал он. Почему он звучит точь-в-точь как муж перед уходом?

— Я долго и много об этом думал, Фиби, но, к сожалению, мне придётся отказаться от работы с вашей новой страховой компанией, — сказал психотерапевт. — Их деловая практика слишком неэтична, и я отказываюсь так работать.

Потом напомнил, что сейчас он устанавливает границы, — словно для неё это может стать полезным уроком.

— Если вы хотите продолжить, этот сеанс и все последующие вам придётся оплачивать из своего кармана, — добавил он.

Она повесила трубку. Продолжать было не по средствам. Мэтт платил ей небольшое содержание, но его хватало только на новую страховку: после развода его полис перестал на неё распространяться. Тысяча долларов в месяц — и покрытие лишь на случай катастрофы. Попытки остаться в живых начинали её разорять, и, хотя копить Фиби умела не хуже, чем исследовать, деньги на детском счёте подходили к концу. Придётся снова повсюду искать преподавательскую работу, но она уже знала: это безнадёжно. Пробовала в прошлом августе.

Значит, придётся продать дом. Другого выхода нет. Но продать дом она не могла. Дом — единственное, что у неё осталось. И Гарри.

«Если, конечно, ты принимаешь страховку United», — пошутила она. По крайней мере, шутить ещё могла. По крайней мере, у неё ещё был Гарри. А где, собственно, Гарри? Она потрясла пузырьком его обезболивающего: на этот звук Гарри всегда прибегал, потому что таблетки были со вкусом тунца. Но Гарри не прибежал, и она поняла. Ещё до того, как нашла его в подвале, свернувшегося в себя, она уже поняла.

От горя она была не в силах его похоронить. Она просто оставила Гарри там, поехала к Джо, напилась до беспамятства, а наутро проснулась с такой головной болью, с такой тяжестью на груди, что поняла: её жизнь закончилась.

Но всё-таки был вторник. Второй день семестра. В половине одиннадцатого у неё опять «Введение в литературу». Она поджарила хлеб. Просмотрела старые конспекты к лекции о«Листьях травы» . Увидела пометки прежней себя на полях рядом со строками: «Самый маленький росток показывает, что смерти на самом деле нет… Кто-нибудь считает, что родиться — удача? Спешу сообщить ему или ей: умереть — такая же удача, и я это знаю». Втайне она всегда считала эти строки чушью — до того утра, когда приложила к себе серую блузку перед зеркалом. Нет, она не наденет эту блузку. Не пойдёт на работу. Зачем? Она уже видела весь день — всю долгую, одинокую жизнь, — хотя он ещё не начался.

Уитмен был прав. Какая же удача — умереть, думала она. Стать просто землёй. Просто растением. Снова стать красивой, сделавшись частью земли.

Прекрасный способ думать о смерти. Круг замыкается. А она всегда любила кольцевые концовки в литературе, даже совершенно неправдоподобные. Наверное, поэтому на курсе викторианской литературы она одна по-настоящему любила финал«Джейн Эйр» . Ей нравились концовки всех брачных сюжетов. В этих книгах были порядок и замысел. Они достигали цели по собственным правилам. Конец всегда отражал начало. Авторы властно управляли повествованием. Смерти подчинялись некоему вселенскому порядку, который помогал всем примириться с тем, что они живут. Потому что случались за сценой, на юге Италии или у моря, где героям даровались милость и достоинство умереть в постелях красивее их собственных.

Она отложила блузку. Посмотрела на обезболивающее Гарри и забронировала номер в «Корнуолле».

Глава 4

Она сидит на кровати под балдахином и пытается расслабиться. Но расслабленно относиться к собственной смерти, оказывается, трудно даже на этой огромной кровати с мягчайшим матрасом. Всё ещё кажется, что надо делать что-то значительное. В голове она всё ещё слишком похожа на себя: тревожится о мелочах, которые уже портят её красивый конец. Кровь на платье невесты. Шум спускаемой воды за стеной. Запах кондиционера. Не говоря уже о свадебных людях, собирающихся внизу на террасе.

Невестин приём по случаю открытия начался.

Она надевает наушники старого дискового плеера, чтобы заглушить голоса внизу. Но диск так исцарапан, что музыка перескакивает. Вместо успокоения — тревога. Она снимает наушники, выходит на балкон и закуривает.

На этот раз курит по-настоящему. Надеется, что так сидение на стуле станет чем-то возвышеннее простого сидения на стуле. Делает затяжку, словно позирует художнику.«Женщина курит, пьёт и о чём-то думает» — так она назвала бы картину.

Но, выдохнув дым в солёный воздух, закашливается так сильно, что лёгкие обжигает.

— Чёрт, — говорит она. Неприятное чувство. — Фу. Это правда ужасно.