Фиби закуривает ещё одну сигарету в надежде, что дым заставит невесту уйти. Но та не двигается с места.

— Между прочим, балкон — часть номера, — говорит невеста. — Так что курить на нём всё равно нельзя.

Фиби вдруг хочется поспорить. В ней живёт дух противоречия: просыпается на занятии или в гостях, стоит кому-нибудь осмелиться на безапелляционное утверждение. Правда, она никогда ему не поддавалась: не хотела, чтобы её саму обвинили в безапелляционности. Таких людей она не любила больше всего.

Но теперь-то ей что? Можно напоследок показать миру, что дали ей все эти годы учёбы.

— Слово«балкон» заимствовано из итальянскогоbalcone , — говорит Фиби. — Оно происходит от средневекового итальянскогоbalco , которое первоначально означало «помост». А то, в свою очередь, от прагерманскогоbalkô , что, вероятно, значило что-то вроде «балка».

Невеста стоит в недоумении.

— Таким образом, мы знаем, что слово«балкон» изначально обозначало балку или конструкцию, которая этот балкон держит. — Перед окончательным выводом Фиби долго и медленно выдыхает дым. — Вот насколько он за пределами комнаты. Балкон — это даже не балкон.

—Кто ты такая? — спрашивает невеста.

Она и правда впечатлена, и Фиби готова признать: способность получать удовольствие от таких минут она ещё не утратила. Знание — сила, говорили ей в детстве все учителя. Поэтому лучшие годы юности она провела в тихих углах библиотек, читая книги так быстро, как только могла. Хотела стать сильнее, больше. Знала, что никогда не будет выше отца, никогда не станет больше или сильнее, и только так однажды сумеет увидеть, что есть за пределами его дома.

— Я викторианист, — говорит Фиби.

— А?

— Девятнадцативековед, — переформулирует Фиби в надежде, что так невесте будет понятнее.

— Я всё равно не понимаю, что это значит, — говорит невеста.

— Я исследую литературу девятнадцатого века.

— И за это платят?

— Мало.

— А девятнадцатый век — это ведь на самом деле годы на тысяча восемьсот?

— Верно.

— Я в этом вечно путаюсь.

— Многие мои студенты тоже.

— Но мне двадцать восемь. Я работаю в художественной галерее, — говорит невеста. — Мне положено это знать.

Новая информация удивляет Фиби настолько, что ей хочется впервые задать невесте вопрос.

— Ты куратор? — спрашивает Фиби.

— Это мама, — говорит невеста. — Я её помощница. Но когда-нибудь куратором должна стать я.

Лайла ждёт, словно Фиби должна задать ещё вопросы, но Фиби больше ничего знать не хочет.

— Хотя, честно говоря, после свадьбы я, наверное, уйду, — говорит невеста. — У меня просто не очень получается.

Она признаётся, что все годы изучения истории искусства в колледже получала четвёрки.

— Никогда не понимала, почему мама так помешана на искусстве. Я четыре года его изучала и теперь, честно говоря, понимаю ещё меньше. Нет, серьёзно, какой в нём смысл?

Невеста снова смотрит на Фиби и ждёт.

— Ты меня спрашиваешь? — уточняет Фиби.

— Ты вообще когда-нибудь с людьми разговаривала?

— Вообще-то давно не приходилось.

— Заметно.

— И, честно говоря, я тоже не уверена, что понимаю смысл.

Уезжая в аспирантуру, Фиби имела об искусстве очень ясные и прекрасные представления. Искусство возвышает нас. Искусство — великолепие, выжатое из грязного кухонного полотенца существования. Искусство помогает чувствовать себя живым. И для Фиби так и было: она читала книги и изумлялась. Ходила по галереям, вдохновляясь прекрасным человеческим стремлением творить. Но это было много лет назад. Теперь она не может смотреть на собственные книги. Не выносит мысли о сотнях страниц, которые придётся прочесть, чтобы ещё раз увидеть, как Джейн Эйр выходит замуж.

— Какое облегчение это слышать, — говорит невеста, словно они снова двоюродные сёстры. — Никто никогда не признаётся. Все в галерее ходят и говорят: «Боже мой, взгляните на этот белый холст. Посмотрите, что художник сделал со всем этим белым пространством. Он решил ничего не писать! Он бросил вызов условностям живописи тем, что вообще не стал писать картину! Какая смелость, правда? Разве вам не хочется заплатить за это тысячи долларов?» А некоторые такие: «Да-да, вообще-то хочется».

Фиби чувствует, как легко было бы втянуться в этот непринуждённый разговор о лживых обещаниях искусства. Ей самой хочется разразиться тирадой о литературе, которая в итоге её так и не спасла, но солнце начинает садиться. Вторая сигарета выкурена наполовину. Она оглядывается на таблетки на тумбочке.

— Так зачем ты всё-таки пришла? — спрашивает Фиби.

Прямота вопроса, кажется, задевает невесту.

— Пришла сказать, чтобы ты перестала курить, — говорит она, и в голос возвращается резкость. — И предупредить: если ты не передумаешь насчёт…

Но произнести эти слова не может.

— Самоубийства? — подсказывает Фиби.

— Да. Тогда я расскажу на стойке регистрации.