Но она ничего не сказала. Ей стало дурно; она произнесла: «Извините». Ушла в туалет. Посмотрела на себя в зеркало.

Твой муж считает тебя красивой, думала она, пока ей не стало лучше.

Но ещё до того, как вернулась за стол, она увидела мужа, беседующего с Мией. Мия запрокинула голову, смеясь, и муж тоже засмеялся, широко раскрыл рот — так широко Фиби не видела его улыбающимся уже много месяцев. Даже когда они смотрели телевизор и Фиби прижималась к нему, он держал губы стиснутыми.

А сейчас рядом с Мией она увидела прежнего Мэтта. Того, с кем много лет назад познакомилась в компьютерном классе. Лёгкого, смешливого, счастливого. И Мия тоже выглядела счастливой — такой она почти не бывала с тех пор, как несколько лет назад у Тома началась депрессия.

Фиби вернулась на своё место, и вдруг красота Мии стала чем-то другим. Уже не просто данностью. Обстоятельством, с которым надо считаться.

Фиби заговорила о Мии только дома, когда они уже вошли в дом.

— Как-то несправедливо, что у Мии три книги, а вдобавок она ещё и такая, мать её, красавица, — сказала Фиби. Она надеялась, что это звучит как шутка.

— А, — сказал Мэтт. — Да. С ней весело.

— Я не это сказала. Я сказала, что она красивая.

— Ты чего? — спросил он. — По-моему, мы хорошо провели вечер.

— Хорошо, — сказала она.

Он поцеловал её.

—Ты сегодня была красивая.

Он хотел секса, она видела. А она не хотела. Или, может, не хотела, чтобы он сейчас был нежным. В фантазиях он уже никогда не был с ней нежным. В фантазиях он уже даже трахал не её, хотя психотерапевт настаивал, что сама фантазия всё равно хороший знак.

— Хорошо уже то, что в ней хотя бы участвует ваш муж, — сказал он.

Она собралась раздеваться, но муж сказал: «Нет, платье оставь». Он снял рубашку, брюки и, когда пошёл к ней, она представила, как он входит в винную лавку Джо и видит малышку: та, как всегда, сидит на табурете. Делает задание к занятиям. Нет, где Джо, она не знает.

«Сегодня есть что-нибудь новенькое?» — спрашивает муж, а малышка говорит: «Сейчас покажу, что у нас есть». Она ведёт его в глубину лавки, показать новое поступление вина. Наклоняется, чтобы поднять несколько бутылок, а муж подходит к ней, кладёт руки ей на талию, ставит её ровно перед собой — так, как делает, когда очень хочет трахаться, когда хочет, чтобы она была только сиськами, задницей и конским хвостом. Он тянет её за волосы, и тут её бёдра судорожно сжимаются вокруг него. И лишь тогда, когда Фиби представила, будто совсем не знает своего мужа, она смогла кончить.

После секса они не могли смотреть друг другу в глаза. Она сняла чёрное платье, муж налил себе виски, не стал возиться со льдом и вышел смотреть на звёзды — потому что люди делают это с начала времён. И всё же Фиби не думала, что это конец. Она и представить себе конца толком не могла. Думала: через несколько недель они поедут в Озарк на весенние каникулы, а потом, может быть, только может быть, она попробует ЭКО ещё раз. Кто знает? Может, в шестой раз получится. Может, врачи ошибаются.

Но через несколько недель, в марте, мир закрылся, и они вообще ничего не делали. Сидели в доме. Преподавали через компьютеры. Много смотрели в окна. Она слишком много плакала, он слишком много пил. Иногда она боялась, что он её бросит. Иногда ей самой хотелось уйти. Но, представляя, как уходит, она всегда видела мужа, умоляющего остаться. Он опускался на колени, прижимался лицом к её бёдрам, цеплялся за неё, как ребёнок. «Пожалуйста, Фиби, — говорил он в её фантазии. — Пожалуйста. Ты мне нужна». Потом объяснял, во всём, до мелочей, как она ему нужна и как нужна детям. И она оставалась. Каждый раз, представляя, как уходит от мужа, она в конце концов оставалась. Это была фантазия, в которой существовали дети, а детям она всегда была нужна. Ей приходилось представлять уход лишь затем, чтобы представить, как остаётся. Приходилось видеть себя в дверях, а мужа — кричащим: «Нет, Фиби, нет!» — словно она собака. И она совершенно не понимала, почему в своей фантазии хочет, чтобы с ней обращались именно так.

— Ну, как день прошёл? — спросил Мэтт.

Был август, вечер перед началом осеннего семестра. Их последний совместный ужин, но Фиби ещё этого не знала. Может, и Мэтт ещё не знал. Может, за тем ужином он всё ещё решал. Может, ответь она что-нибудь поинтереснее, что-нибудь, кроме «Хорошо», — он бы остался.

— Хорошо! — сказал он. — Хорошо. Сегодня писала?

— Немного.

В то утро Фиби очень старалась писать. Летние каникулы заканчивались, а предъявить ей было нечего. Поэтому она поставила кофе, приготовила компьютер, закрыла жалюзи и выставила на стол стакан с виски на два пальца и одну сигарету — будущую награду за дописанную страницу. А потом дописала и медленно выпила виски, а сигарету зажгла, но не курила. Ей просто нравился запах, нравилось держать её между пальцами, и начинало казаться, что в кабинете она сидит не ради того, чтобы писать, а чтобы пить и изображать, будто курит.