Фиби кладёт трубку. Спуститься вниз она не может. На приём — совершенно точно не может. Не для того она проделала такой путь, чтобы смотреть, как счастливые люди едят дорогую еду. И ни за что её последней трапезой не станет поддельное «Орео» из свадебной сумочки или «Доритос» из автомата. Это уже как-то слишком печально.

Ну хорошо, значит, есть не будет. Да и зачем? Зачем уносить с собой в могилу вполне хороших устриц?

Но тогда она не знает, чем себя занять. На еду было отведено часа два. Предполагалось, что ужин станет последним событием её жизни. Она сидит на кровати, смотрит на воду и испытывает странное чувство: совершенно нечего делать, кроме как ощущать на лице морской ветерок. Последние десять лет дел было слишком много, а времени слишком мало. Диссертация, которую нужно было превратить в книгу. Исследования, которые нужно было превратить в презентации. Секс, который нужно было превратить в ребёнка. Студенты, которым было нужно, чтобы она управляла их жизнью. Именно так выразился вчера утром её студент Адам: пришёл к ней в кабинет и объявил, что теперь за его жизнь отвечает Фиби.

— Но я не ваш куратор, — сказала ему Фиби.

— Нет?

— Нет, — сказала Фиби.

На этом разговор бы и закончился, если бы в её кабинет не вошли муж и Мия. Кабинет одновременно служил комнатой с ксероксом и местом, где готовили кофе. Комнату отдыха для внештатных преподавателей университет так и не сделал: после сокращения бюджета в пандемию комитет приказал долго жить. Потом Боб отдал её прежний кабинет новому сотруднику — Фиби решила и на второй год пандемии продолжать преподавать дистанционно. А теперь, когда она вернулась, Боб растерялся. Посадить её было некуда, разве что рядом с кофемашиной Keurig и кексом, который принесла секретарь Джейн.

Мия и Мэтт, увидев Фиби, будто остолбенели, но быстро сказали: «Привет», — словно она была любой другой коллегой с кафедры. Фиби не могла думать. Не могла дышать. Не могла поздороваться. Она только смотрела на студента Адама, изо всех сил сосредоточившись на его носе, и произнесла: «Но, может быть, я всё-таки могу вам помочь?»

— Ну, я думаю бросить колледж, — сказал Адам. Она слышала, как муж наливает две чашки кофе, как Мия добавляет сливки. — Я хочу делать штаны.

— Вы хотите делать штаны? — спросила Фиби. Что в таких случаях спрашивают дальше, она не знала. — Какие штаны?

Муж размешивал сахар. Может, он смотрел на неё, может, узнавал чёрное платье Calvin Klein, которое она надела только затем, чтобы он вспомнил, как в последний раз трахал её в этом платье. Но заставить себя посмотреть она не могла.

— Любые. Всякие штаны, — сказал Адам.

Муж и Мия накрыли стаканчики крышками.

— Но разве нельзя делать штаны и одновременно учиться? — спросила Фиби. Тут муж и Мия ушли, Адам сказал: «Может быть», — и Фиби почувствовала, что её сейчас вырвет или она упадёт в обморок.

Потом она собрала книги и пошла на занятие, где попыталась разобрать стихотворение Джона Донна. Но студенты курса британской литературы поклонниками Донна не оказались.

— А почему Бог как бы овладевает лирическим героем? — спросил студент.

Все засмеялись. Ждали, что Фиби что-нибудь скажет, даст контекст, рамку, в которую можно поместить всё это непонятное и странное.

— По сути, это любовное письмо Господу, — сказала Фиби.

— Зачем кому-то писать любовное письмо Господу? — спросил другой студент.

— Господи, да это нелюбовное письмо, — сказала девушка. — Он, по сути, просит Бога его изнасиловать.

— Я тоже так понял, — сказал ещё один парень. — Но рад, что это сказала ты.

Несколько человек захихикали. Тогда другая студентка подняла руку и объявила: «В изнасиловании нет ничего смешного. Ни в семнадцатом веке, ни сейчас, даже если изнасиловали давно умершего белого мужчину».

— Здесь и непредполагается ничего смешного, — пояснила Фиби.

— Конечно, не смешно, его женасилуют , доктор Стоун. Сам Бог!

— То есть это типа гейское стихотворение? Бог — гей?

— Бог как раз, типа, известен тем, что не гей.

— Почему вы все смеётесь? Это правда не смешно!

— Я не пытаюсь шутить! Ты жезнаешь , что я гей!

Фиби отступила и наткнулась на стол.

— Это о том, что ты понимаешь: хочешь стать лучше, — говорит Фиби. — Но не знаешь, как себя исправить. Поэтому он умоляет Господа заставить его стать лучше, исправить его.

— Это как-то нездорово, — сказал студент, и Фиби согласилась.

— Да, — сказала она. После этого Фиби мало что помнит, кроме одного из парней, стоящего у её стола: «Вы в порядке, доктор Стоун?»

— В порядке, — сказала Фиби.

Студенты уходили, кажется, совершенно прежними. Только одна девушка всё ещё возмущалась, говоря подруге: «По-моему, такое стихотворение вообще нельзяпреподавать ».